За рифом

      Едва они ступили на деревянный настил пристани, Изуку расслабленно выдохнул. Твёрдая земля под ногами ощущалась надёжно и стабильно. Кацуки сморщил нос и отказался от протянутой руки.       Изуку наблюдал за тем, как он принюхался, пригнул голову и склонил к плечу, вслушиваясь. Затем протянул ему руку — снова — и раскрыл ладонь кверху.       — Хочешь со мной на рынок или пойдёшь домой? — негромко спросил он. Кацуки поднял на него глаза, слишком чувствительные к свету, и взялся за ладонь.       — Пойду с тобой.       В этот момент Изуку показалось, он сказал что-то гораздо более важное, чем сам думал. Так оно ощущалось.

---

      На рынке было шумно и многолюдно. Везде пахло рыбой и специями, Кацуки морщил нос и крепче сжимал пальцы Изуку в своих.       Нести пакеты с купленным в одной руке было неудобно, но отпустить его Изуку бы не решился сам. Потерять его или позволить потеряться ему самому было выше его сил, поэтому он просто продолжал идти.       На выходе из укрытого тентом рынка он всё же спустил пакеты на землю под раскидистым деревом. Холодные напитки приятно освежали. Один он протянул Кацуки, а когда передавал, рука его дрожала.       — Зачем ты вообще столько набрал? — Кацуки бурчал. Наверняка дрожь от него не укрылась, как бы Изуку ни пытался её скрыть. Жизнь в потёмках научила русала быть чрезвычайно внимательным к мелочам, к вообще всему, что его окружало.       Изуку безмятежно растрепал свои влажные волосы.       — Мы будем заперты дома несколько дней, — он ласково улыбнулся. — Я не хочу, чтобы ты голодал. Детям тоже нужно что-то есть.       Кацуки разгрыз трубочку острыми зубами и отмахнулся.       — С мальками ничего не случится.       — Не сомневаюсь, — Изуку притянул его к себе за плечи и вжался в висок носом. — Но всё равно. Позволь мне о вас позаботиться.       Кацуки вздохнул и сдался, положил голову ему на плечо. Плечи в кольце рук Изуку расслабились, а зубы перестали терзать трубочку.       — Давай поскорее отсюда свалим, — красные глаза посмотрели устало. — Тут слишком шумно.       Изуку понимающе кивнул. Но едва потянулся к пакетам, Кацуки схватил два, оставив ему один, и показал средний палец.       — Пусть я рыба, но у меня тоже есть руки, упрямый ты лосось.       Изуку не смог сдержать смеха, когда последовал за ним.

---

      — Ты когда-нибудь кого-нибудь топил?       Кацуки повернулся к нему с самым кислым выражением на лице, на какое только было способно лицо человека.       — Ты всегда будешь внезапно вбрасывать вопросы подобного плана в самые неподходящие моменты?       Его руки были по локоть в воде, в которой он разделывал рыбу и крабов. В разбавленных кровавых потёках они были действительно руками хищника, даже если не брать в расчёт когти, которые он использовал вместо ножа.       Изуку подпёр голову рукой в неподдельном интересе.       — Расскажи.       Кацуки с фырканьем смахнул чёлку с лица и отвернулся.       — Топил, тупой ты конёк. Но жрать вас — не моё хобби, если тебе это вдруг интересно.       — Почему?       — Почему ты говоришь это так, будто тебе жаль? Ты сумасшедший? — Кацуки глянул на него через плечо и хмыкнул. — Тогда это объяснило бы всё. Лисьи акулы не нападают на людей.       Изуку улыбнулся чуть шире, склонил голову к плечу.       — А почему?       — Ну давай подумаем, — Кацуки вскинул взгляд к потолку, такой забавно раздражённый. — Рыба ведёт себя предсказуемо, даже если она крупнее тебя. Корабли предсказуемые. Осьминоги, креветки, прочая еда. А вы?       Ох. Должно быть, дело было в том, что люди были опасными соперниками. Они были разумными и могли выкрутиться, а в опасной ситуации многие способны на… Ну, многое.       — Вы нас боитесь? — чуть тише уточнил Изуку. — Даже с таким хвостом, как у тебя? Я слышал, что лисьи акулы серьёзно вредили кораблям.       Кацуки ухмыльнулся. Коротко мелькнули острые зубы.       — Я могу оглушить тебя, чтобы поставить мозги на место.       Изуку поморщился. Удара не было, но голова всё равно фантомно зазвенела.       — Я же, наверное, помру?       Кацуки издал низкий смех горлом, больше похожий на самодовольное урчание.       — Можем проверить.       — Я бы предпочёл, чтобы ты оглушал меня другими способами.

---

      — Каччан, — Изуку медленно скользнул в личное пространство Кацуки со спины и обвил его руками, — а почему ты не поёшь?       Кацуки только устало вздохнул.       — Изуку.       Тихий смех сам зародился в груди. Изуку вжался в заднюю сторону его шеи носом и потёрся о короткие волоски на линии роста волос. Всего нескольких невесомых поцелуев хватило, чтобы кожа Кацуки покрылась мурашками, этими серебристыми крошечными чешуйками, пронёсшимимся, как набегающая волна.       — Мне интересно. Вспомнил и задумался.       Кацуки выдохнул и прижался к его груди лопатками. За окнами бушевал ветер, кидал в стёкла брызги капель и мелкие ветки. Он внимательно наблюдал за этим.       Изуку не собирался врать, что не пытался его отвлечь. В закрытом доме Кацуки вёл себя беспокойно и чувствовал тревогу. Наверняка в воде ему сейчас было бы лучше.       — Мы поём, чтобы найти партнёра, — нехотя ответил Кацуки. — На вас это действует по-другому. Ты помнишь, что с тобой было.       Изуку повернул голову. Прижался щекой к крепкому плечу и ласково потёрся, продолжая обнимать. Воспоминания первого дня всё ещё теплились в голове испугом и благоговением. В тот день — ночь? — он правда был уверен, что умрёт. Более того — более того, он был готов.       — Я ничего не соображал.       Кацуки рассеянно погладил костяшки его пальцев и мелко вздрогнул, когда в окно дал очередной порыв ветра.       — Чтобы не сопротивлялся. Я мог делать с тобой всё, что захочу. Но ты смог двигаться. Я, — он коротко поморщился и хмыкнул, — готов был тебя сожрать. Мне нужно было мясо, чтобы быть готовым к оплодотворению и вынашиванию мальков, но рыба куда-то делась.       — Я был первым человеком, которого ты готов был потопить?       Кацуки медленно повёл плечом.       — Нет. Но остальные оказались придурками ещё хуже тебя.       Тот момент и правда мог стать последним. Изуку улыбнулся с трепетом и прижался губами к шее, открытой для него.       — Но я был первым, кому ты спел. Спасибо.       Кацуки буркнул очередное сравнение с кем-то из морской фауны, ха, как предсказуемо. А потом прижался к Изуку крепче. И Изуку был опьянён его доверием так же, как люди пьянели от красных вин.       — Споёшь мне как-нибудь ещё?       — Обязательно. Ты такой послушный, когда я пою.       Не засмеяться было просто невозможно.

---

      Кацуки… и правда ел много. Изуку бы заволновался, но именно этот зверский аппетит был свидетельством того, что всё было хорошо.       А ещё он просто был рад, что позаботился о еде — и не напрасно. Потому что к рассеянному туманному утру, когда шторм наконец затих, он уже начинал переживать, что они будут голодать.       Он вернулся домой как раз к моменту, когда Кацуки хмуро осматривал кухню. Растрёпанный после сна, он забавно дул губы. А стоило Изуку появиться в его поле зрения, глаза стали светлее.       Изуку подошёл к нему, не в силах сопротивляться этому мистическому магнетизму. Ладони уверенно и правильно расположились там, где им было самое место — на точёной талии, прямо чуть выше острых граней тазовых костей.       — Я уже понадеялся, что тебя смыло, — буркнул Кацуки. Изуку рассмеялся и прижался к его рту своим, воруя ленивый и томительный поцелуй, движение чужого языка напротив собственного.       — Я тоже рад тебя видеть, Каччан, — мурлыкнул в ответ. Узкие ладони хищника легли ему на щёки, слегка сжали. Кацуки ухмыльнулся.       — Там жарко?       — Прохладно, — не без удовольствия, Изуку вздохнул и притянул его к себе ближе. Но ладонь вжалась ему в живот, отстраняя.       — Тогда не расслабляйся. Мы идём на берег.       Изуку проводил его взглядом. Боже, как сильно он был влюблён.

---

      Последствия шторма — это всегда выброшенный на берег мусор. Осколки разбившихся кораблей, не успевшая попрятаться рыба, несколько медуз. Ракушки. Обломки кораллов.       Кацуки рассматривал их, медленно испещряя шагами воду. Прохладные волны пенились, тащась по острым камням. Наверняка ему это было приятно. Он любил прохладу.       — Так много рыбы, — Изуку хмыкнул, задумчиво шагая рядом с ним и легонько подпинывая камни. Кацуки вытянул руки к небу, широко и высоко раскинувшемуся над ними.       — Ваши корабли снова испачкали мою воду.       Изуку понимающе замычал. Он промолчал о том, что этот шторм был особенно сильным за последние три года. Наверное, даже Кацуки не смог бы справиться с ним спокойно. А может, он это чувствовал сам.       Изуку наклонился и поднял несколько ракушек. Перламутровые, присыпанные песком, они красиво переливались у него в руках. Он вспомнил убежище русала, в котором был лишь единожды. Переливающиеся зеркала, осколки стёкол. Ракушки, ракушки, ракушки. Кости.       Тосковал ли Кацуки по дому? Или океан был ему домом вообще повсюду?       — Я вернусь в воду, — неожиданно услышал он. Изуку поднял голову и посмотрел на смотрящего на горизонт Кацуки.       — Надолго? — Не "зачем". Знание того, что Кацуки вернётся, ему было важнее всего прочего.       — Нет. На пару дней, может.       Изуку поджал губы. Кацуки развернулся к нему, замер, рассматривая, с головой, склонённой к плечу. Затем пересёк расстояние, оставшееся между ними, и притянул к себе за затылок. В рот ему улыбнулся, застыв прямо напротив.       — Я тебя везде найду.       Изуку покрылся мурашками и сам подался навстречу. Поцелуй вышел сладкий, неспешный, такой расслабленный. Но он всё равно попросил:       — Можно ты останешься ещё на одну ночь?       Кацуки просто кивнул в ответ.

---

      Днём Кацуки спал. А ночью отдавался Изуку так самозабвенно, что никаких сомнений не оставалось: в разлуке он тоже бесконечно скучал.       Изуку брал его прямо в песке. Между широко раскинутых ног он двигал бёдрами неистово и голодно, будто хотел наверстать то время, что они будут порознь, наперёд. Кацуки выгибался и зарывался в песок пальцами, хрипел, стонал не сдерживая голос. Его сдавленное хныканье разливалось у Изуку по коже колючими мурашками.       По коже Кацуки чешуя переливалась, лунный свет серебрил каждую из них. Изуку склонился и принялся целовать её, куда только мог дотянуться. Целовал его, жадно пил звуки, проливающиеся ему в рот так же, как слёзы лились из затуманенных и блестящих глаз Кацуки.       Внизу было мокро и тесно, а тугие стенки сжимали Изуку по всей длине, пульсировали, стимулируя дополнительно. Изуку кончил уже дважды и готов был ещё раз. Кацуки захлёбывался стонами, как люди — водой. В нём Изуку готов был утонуть.       Поцелуи горчили на языках и щипали губы солью. Изуку никак не мог насытиться им, никак не мог перестать касаться, сжимать и мять, никак не мог разжать рук. Метка на перекате плеча манила, он прижимался к ней открытым ртом, цеплял зубами, не решаясь повторить.       Кацуки зарылся в его волосы слабой рукой, надавил ощутимо сильнее и выгнул призывно шею. Изуку скользнул по шраму языком и вонзил в него зубы.       Кацуки задрожал, задержал дыхание, закатил в безумстве глаза. Всё внутри него сжалось, затрепетало, замкнуло Изуку там. И Изуку наполнил его в третий раз.       Чуть позже он набирал воду в ладони, сложенные ковшом. Аккуратно поливал голову Кацуки, растирал плечи, смывая кровь и стирая песок. Кацуки сам тянулся к нему за поцелуями и сам оседлал его, чтобы отдаться в четвёртый раз.       Изуку едва мог дышать, просто смотря на него. В тот миг он был заложником, а алые глаза смотрели на него, не отрываясь. В то мгновение он не мог даже дышать, полностью подчиняясь его песне.       Наутро Кацуки вошёл в воду по колено и обернулся. Изуку вошёл в спокойную гладь следом за ним, только чтобы надеть ему на голову аккуратную диадему из латуни и жемчуга.       — Я буду тебя ждать, — прошептал напоследок. Кацуки прильнул к его ладони, как кот, доверчиво закрыл глаза. А потом шагнул навстречу линии горизонта.       В этот раз он не обернулся.

---

      Он пересёк рифовую линию сразу, как только отоспался. Яхте опасно было идти так далеко от берега, но в этот момент его не волновало ничто. Запаса пищи и воды на борту должно было хватить на неделю, даже если бы Кацуки распалил в себе поистине зверский аппетит.       В конце концов, Изуку никогда не против был отдать ему свою порцию (не то чтобы Кацуки принимал эти подношения).       Небо над головой было чистым и высоким, ветер гонял волны. Толкаясь о борта, они раскачивали яхту. Это мерное тихое покачивание усыпляло Изуку, а он не планировал сопротивляться. Пока он спал, время шло быстрее.       На второй день солнце стало палящим настолько, что находиться на палубе было невозможно. Он окунулся в воду, чтобы хотя бы немного охладиться. Только после этого натянул тент над бортом. Так стало хотя бы немного легче. Теперь он мог ждать наверху, не бегая каждые двадцать минут туда-сюда.       Здесь же он спал. Ночью было холодно, но для иссушённой дневным зноем кожи это была настоящая благодать. Утром он растирал мурашки и пот, раскидывал сети и брал в руки удочку. А днём снова шёл в воду и снова ждал.       К концу третьего дня сон перестал помогать. Сложно чего-то ждать от него, если не можешь уснуть. Изуку нервно мерил палубу шагами и трепал волосы, бормотал сам с собой. Тишина начинала давить.       К концу четвёртого дня Кацуки всё ещё не появился.

---

      Всплеск привлёк его внимание — слишком громкий для обычной рыбы, слишком персональный для стаи дельфинов, за которыми он наблюдал весь прошлый день в надежде увидеть хвост с длинным плавником.       Изуку поднялся с места на носу яхты и подошёл к лестнице, ведущей вниз. Сердце его вздрогнуло. Там, по плечи выбравшись из воды и держась за перилла, застыл Кацуки. Прижимаясь к ступени лбом, он тяжело дышал, а Изуку отчётливо видел зловеще алеющие раны у него на спине и растущую вокруг него красноватую муть.       — Каччан! — Изуку кинулся к лестнице, но Кацуки поднял голову и выдохнул:       — Оставайся там, — нервно, напряжённо, очень хрипло. Изуку изумлённо застыл на месте, поражённый тем, что Каччан говорил.       Он видел, как Кацуки стиснул зубы, снова опустил голову. Дрожь пробежала по его телу, натянулись мышцы рук. Выдохнув, он начал подъём по лестнице, а Изуку только и мог, что стоять и смотреть, как обнажённое тело, испещрённое кровоточащими ранами, взбиралось всё выше.       Он смог дождаться момента, когда Кацуки был в доступной близости, чтобы схватить его за руку и затянуть на борт. В ответ на рывок Кацуки зашипел сквозь зубы, сжался и свернулся калачиком. Его ноги были ещё слабыми и уставшими, а вода размазала кровь по ним.       Изуку никак не мог остановить дрожь в руках. Дыхание не поддавалось контролю.       — К-Каччан, что… — он нервно сглотнул и аккуратно приложил ладони к его руке. — Что случилось?       Кацуки болезненно зажмурился, прежде чем открыть глаза. Его лицо было бледным — то ли от боли, то ли от того, что он продолжал терять кровь. Изуку стянул рубашку и скомкал её, чтобы приложить к ранам. Болезненный вскрик ударил по ушам, перекатился в яростный рык.       — Наткнулся н-на какого-то… идиота…       Изуку судорожно соображал. Нести Кацуки в каюту было опасно, скорее всего они рухнут на лестнице, когда будут спускаться. И причинять ещё больше боли он не хотел. Поэтому сам метнулся вниз и так же быстро вернулся обратно — уже с аптечкой.       — Я сейчас всё обработаю, — прошептал быстро, сглотнул и заставил себя собраться. — Пожалуйста, потерпи.       Кацуки откинул голову назад и слабо усмехнулся.       — Перестановку сделал. Симпатично…       Сколько бы Изуку его ни звал, больше Кацуки не отзывался.

---

      Самое ужасное, что ему приходилось делать за всю жизнь — шить раны. Более того, раны Кацуки. Глубокие и грубые, они не могли принадлежать зубам. В океане просто не существовало никого, кто мог бы оставить такие следы.       Может быть, Кацуки заплыл туда, где наткнулся на охотников? И раны эти были от гарпунов? Но они шли параллельно друг другу, по 4. Такие следы могли бы оставить пальцы. Очень когтистые, опасные…       Глупо было думать, что кроме Кацуки русалов больше не было. Или, точнее, не думать, что есть другие. Он нашёл кого-то? Или — или кто-то нашёл его?       В зеленоватом рефлексе тента лицо Кацуки казалось измученным сильнее, чем было на самом деле. Изуку обрабатывал швы несколько раз на дню, малодушно радуясь только тому, что Кацуки эту боль не чувствовал.       Он был без сознания.       А Изуку был с этим всем — раненым им, лужей крови и её потёками, неизвестностью и страхом — наедине и не знал, куда себя сунуть. Опять.