Sapere aude/Дерзай знать

Жертвы здесь все — Вики понимает только сейчас. Те, кого она долгое время считала похитителями, что забрали её себе, дабы уничтожить. Та, которую всю осознанную жизнь винила в одиноком детстве. Всех здесь держит одно: страх. За собственную жизнь, за сохранность дорогих сердцу людей, за незнание будущего или, наоборот, за его абсолютную известность. Стадо овец, что мнили себя кровожадными волками, и считали достаточно сильными, чтобы противиться написанному свыше плану. Всех завели в один загон, огороженный колючей проволокой. Все здесь на убой. Кто-то чуть раньше, кто-то станет последним. Но голова каждого украсит дом охотника. И крови будет море. Она затопит поселение своими алыми пульсирующими реками, что пробьют последний ритм погибающих сердец. Вики не может уйти отсюда одна — это дело заранее обречено на провал. Но с ними… Шансов станет в несколько раз больше. Близнецы знают многое, гораздо больше неё самой, и это безусловно имеет причину. Больше, чем одну. Но сможет ли она? Не бежать одна, надеясь просто унести из проклятого во всех смыслах этого слова места ноги и забыть о случившемся, как о страшном сне, а продолжить собственными руками лживую игру с чередой смертей? Сможет ли сама отнять жизнь? Конечно, ни Бонт, ни, более того, Маль — никто из них не станет просить ее убивать, оба понимают, какой цены стоит вопрос морали. Но оставаясь с ними и идя бок о бок, ей стоит учитывать то, что вероятность любого события никогда не может быть равна нулю. А в сто процентном соотношении цифра уже успела перевалить за восемьдесят. Либо ты, либо тебя — так говорят, да? Вики не хотела бы ни того, ни другого. Но ее мнение здесь важно только для двух людей. Тех, что будут защищать её не просто потому, что она некий долгожданный ценный «дар богов». Из-за того, что есть те, кто понимают, что невинные жизни на то и невинные, что заслуживают жить. Она уже дралась с вендиго. Вряд ли бороться за жизнь с человеком будет сложнее. По крайней мере, физически. Но эмоционально…с точки зрения пока что наглухо замолкшей совести, что не станет пребывать в сладком сне неведения вечность. Правилен ведь домысел, что лишить жизни может только трусливый, слабый человек. Безнравственный. Боязливый настолько, что ставит собственную жизнь превыше всего. Это аморально, недопустимо, однако в нынешних реалиях уже не кажется столь необычным. Будто здесь каждый, кто готов сражаться за свободу, должен опуститься на уровень ближе к монстрам, бродящим в лесной чаще. Хотя бы на миг стать таким же. Бесчувственным. Не знающим пощады. Жестоким и кровожадным. Вики уже на горьком опыте выяснила, что способна растворяться в том, что занимает важное место не только в её жизни, но и в сердце. Иначе она бы оказалась здесь совершенно другим способом. Отнюдь не по собственной воле. В этом кроется главная проблема. Она слишком цепляется за всё — даже за то, что приносит один только вред. Как не смогла уйти добровольно до минувшего обряда, когда Маль с тяжёлым сердцем готов был отпустить, так и теперь определённо найдёт за что хвататься обеими руками до последнего, пока ноги не коснутся самого дна. Она потонет в этом. Вот её будущее. Но вопрос так и остаётся открытым. Готова ли… Она более чем уверена, что такие важные решения нежелательно принимать ранним знойным утром, с трудом хромая по протоптанной пыльной дороге поселения. Особенно когда удержаться на ногах удается только благодаря подставленному локтю сильного мужчины рядом, подстраивающегося под её ковыляющий темп. Это была её идея — выйти прогуляться впервые за три дня после нападения вендиго. Маль сопротивлялся, не хотел, чтобы она тревожила рану напряжением, но у него не было иного выбора, кроме как сдаться под напором приведенных аргументов. До солнцестояния осталось всего каких-то два-два с половиной дня, и если рана почти заживёт за это время усилиями Мими и её ведьмовских трав и мазей, то местность Вики не успеет выучить за несколько часов до последнего обряда. …убить, лишить жизни, отнять последний глоток воздуха и собственноручно остановить некогда бьющееся сердце… Она оглядывается на дома, встречающиеся по дороге, запоминает, кто и где живёт. Усадьба Люцифера и Мими с красной крышей — в гостях у которых она уже успела единожды побывать. У ныне заброшенного дома Лилу стоят качели с привязанным к перекладине старым воздушным змеем, бывшего когда-то зелёным, но выцветшим за долгие годы на солнце до блекло бежевого, но он не здесь — дальше, за озером. Жилище лекаря поселения, не имеющего таких же сверхъестественных способностей в арсенале, коими обладает Мими, носящего смешное имя Йорик, сокращённое от более благородного Иеремия, расположен по левому берегу за резным забором, покрытым синей эмалевой краской. Он невысокий, с частично поседевшей бородкой и маленькими хитрыми глазами — объяснил Маль ещё несколько минут назад. И ему определённо не стоит доверять. Ибо всё сказанное в его окружении будет неуклонно доложено вовсе не тем, кто станет помогать. …взять ответственность за смерть виновного или невинного… К тому же, ей полезно отвлечься от мыслей и бесконечных раздумий, денно и нощно преследующих воспалённый от усталости разум всё последнее время. Вики не может есть, не может спать или даже поддержать простой разговор, не разрываясь при этом изнутри от бесчисленного множества предположений, тревог и страхов. Беспокойство уже давно обвило клокочущее сердце, пустило свои острые корни так глубоко, приросло так крепко, что ей всё больше и больше кажется, что она уже никогда не избавится от этого чувства. Даже когда долгий кошмар закончится. Если он вообще однажды закончится. Она в смятении. Её душа болит, надламываясь тихим плачем от незнания на какую дорогу ступить, остановившись на распутье. Раньше её жизнь казалась ей благословением, тем, что есть у избранных единиц, ибо простым людям не дано погружаться в глубокие тайны неопознанной части истории. Интересно, затягивающее, эффектно. Кажется, что ты один такой во всём мире — достойный. Мнишь себя тем, кто сможет переписать историю, внести огромный вклад. Мечтаешь, что твоё имя будут вспоминать тысячи, если не миллионы. И вот, кажется, вон он — твой успех, твоя исключительность — рукой подать. Всего лишь потянуться пальцем, и слава уже зажата в крепком кулаке. И никакой платы за раскрытые тайны не будет. Теперь же Вики в полной мере понимает, что это настоящее проклятие. Которое не снимет ни одна деревенская знахарка. Ибо оно настолько тёмное и глубокое, что нависает беспросветной воронкой над головой, разжижает почву под ногами, превращая даже самые крепкие камни в вязкое болото. И след от него столь глубокий, что ничем его не смыть. — Не устала ещё? — голос Маля вырывает из мыслей, возвращает к реальности, где они гуляют по поселению, пока солнце печёт ничем не покрытые макушки. Его лицо обращено к ней, глаза внимательно следят за короткими почти неуклюжими шагами. Наверняка он уже какое-то время наблюдает за ней. И, безусловно, видит — понимает, что тревога взяла вверх над прежней хладнокровностью. Где та храбрая женщина, что бродила в одиночестве по опасным лесам, полным хищников, готовых разорвать на части любого проходимца, ступившего на присвоенную им территорию? Вики снова оглядывается на озеро, которое осталось позади. Есть ещё и река, за которой находится вторая половина населения культа. До моста они конечно же не дойдут. Только если Маль понесёт её на руках, чего она точно просить не станет. К тому же, идут они в совершенно иную сторону. Она уже узнает по данным ранее опознавательным знакам дом Лилу. А значит, и… — Нет. Мы ещё не всё осмотрели здесь. Маль останавливается, крепко держа горячей рукой за локоть, вынуждая и её замереть рядом с ним. — Я спрашивал не об этом, Вики. Вики не хочет смотреть ему в глаза. Не тогда, когда знает — первое, что увидит в тёмных, карих кругах будет жалостью, беспокойством, желанием защитить, позаботиться. Она ценит это, правда. Вот только без их защиты ничего из себя не представляет. Даже от вендиго спрятаться не смогла. Сама же и открыла дверь, выдав себя лесному чудовищу с потрохами. И умерла бы, если бы он не пришёл. Куда запропастилась та — готовая нырнуть в чёрную глубину древности, лишь бы докопаться до истины? Короткий вздох срывается с сухих губ. — Я понимаю, ты хочешь, чтобы я и носа из дома не высовывала, чтобы рану не тревожила и не вляпалась больше ни во что, от чего вам придётся меня снова спасать — мне это ясно, лишние проблемы вам не нужны, — кивнув самой себе, словно пытаясь выглядеть от этого увереннее, она пытается собраться с мыслями, несмотря на изменившееся с обеспокоенного на почти недовольное выражение лица Маля напротив. — Но если так случится, что мне придётся быть одной… Я должна знать, что смогу. И разлёживание в постели с этим мне не поможет. Покачав головой, совершенно не соглашаясь с ней, он отворачивает лицо в сторону, смотря на мелкую рябь озера позади. — Ты не будешь одна. — Ты не можешь знать это наверняка. Несмотря на то, что близнецы важны для культа, что один из них будущий вождь — его преемник, осознанно идя на измену идеям, сложившимся здесь за долгие века, переступая черту и без того шаткого доверия, можно смело считать, что каждый из них идёт на смерть. Вслепую подписывает приговор, не читая условий. Обоих могут поймать, покарать, лишить жизни. В таком случае, если наказание не постигнет и Вики, которую могут оставить в поселении насильно как дар свыше, который нельзя потерять, ей придётся справляться самой, находясь уже в более опасном положении. Больше не как человек, уже как трофей — вещь, у которой не должно быть ни чувств, ни эмоций, ни желаний. Ей нельзя отдыхать, когда нужно действовать. Она видит, как он закрывает глаза, словно желая отогнать от себя как можно дальше даже крохотную мысль о том, что всё может пойти не так. В отличие от неё, он сохраняет дух. Теплит в себе хрупкую надежду, когда Вики уже давно отчаялась. На это больно смотреть. Когда из-за одного неверного шага простой и предельно чёткий план может разрушиться, и все усилия рухнут прахом… Но он всё ещё верит. Когда то, на что они идут можно назвать непродуманным самоубийством. Но проблема в том, что на иное времени уже нет. Ибо судьба уничтожила все их предыдущие старания раз за разом. Остаётся только дождаться дня икс. И играть по правилам. А потом уже как карта ляжет. Но всё будет зависеть от того, кто и как её положит. Главное схватить её первыми. Взгляд непроизвольно цепляется за того самого тканевого змея, слабо колышущегося на горячем сухом ветру. Почти страшно оборачиваться на дом напротив, по другую сторону просторной улицы. Впервые смотреть на то место, в котором жили многие годы близнецы после смерти их родителей. На стены, за коими вместе с мальчишками-подростками жил очень важный для неё человек, заменивший им ту, которой не могла стать для Вики. Светло-голубая деревянная отделка фасада — обычная, продолговатая, но явно ухоженная, за которой тщательно следят. Квадратные белые окна, за стеклом виднеются ваза со свежесрезанным стоящим в ней тюльпаном и жёлто-коричневые полупрозрачные кухонные занавески в клеточку. Те же тюльпаны, которые её мать ненавидела, сколько Вики себя помнит, растут обширной клумбой перед домом под теми же окнами. Рука сама сжалась в кулак: короткие ногти лишь едва дотронулись до ладони. С длинными проще привести себя в чувство. Давить до тех пор, пока не появятся луновидные бороздки бордового оттенка. Пока боль не пересилит бурю в груди. В данной ситуации же это бесполезно. Было бы у Вики больше сил сейчас — эти цветы не остались бы здесь расти. Чтобы она вспомнила, что даже от их самого лёгкого запаха раньше неприязненно кривилась, что считала их банальными, вторым сортом — букетом, которым уверенную в себе, самодостаточную женщину не удивишь. Чтобы наконец в её памяти всплыло давно забытое и похороненное. У неё есть собственный ребёнок. Не приёмные близнецы-сироты. А её плоть и кровь. Вики двинулась вперёд, уверенно хромая к невысокому заборчику. Маль не стал идти за ней — ни единый шаг не раздался позади. Но и остановить тоже не пытался. Знал, что важно. Что он там ни к чему. И она была благодарна ему за молчаливое понимание. Шорох открывшейся калитки. Шелест несрезанной газонной травы под ногами. Рука, занесённая над дверью. Всё это было так быстро и бесконечно медленно одновременно. Словно время торопило, напоминая о своей скоротечности, а тело, наоборот, всеми силами желало замедлиться. Подумать. Прикинуть слова, которые можно будет сказать. Что спросить. Как не сделать хуже. По какой бы причине Ребекка ни ушла из семьи, чтобы её ни заставило бросить родную дочь — ей было суждено здесь оказаться. И Вики не могла не повторить часть её судьбы. И теперь они обе здесь. Обе не могут уйти. Не это ли причина, чтобы простить? Хотя бы попытаться. Тёплый ветер толкает в спину, солидарный со временем. Когда, если не сейчас? Стук оказывается громче, чем она себе успевает представить за пройденные полминуты. По ощущениям и вовсе он был словно громогласный бой колокола, способный отпугнуть всех птиц в округе. Вот только все они сидят на своих веточках, чирикают, не зная горя, не понимая, что такое существует. Слушая приближающиеся шаги по ту сторону двери, ей хочется сбежать за те последние мгновения, которые ещё остались, чтобы повернуть назад. Дверь открывается без скрипа. Знакомые глаза напротив — те же, что и у неё самой сейчас — столь же удивлённые, не ожидавшие импульсивного поступка. Что немудрено, ведь в прошлую их встречу, Вики лишь усилием воли не потеряла сознание от открывшейся истины. Взгляд Ребекки на долю секунды обращается на высокую фигуру Маля, терпеливо ожидающего за забором, чтобы затем снова вернуться к ней. Вики поджимает губы, смачивает их языком. Господи, как же это сложно. — Впустишь? — неуверенный вопрос прерывает затянувшееся молчание. Ребекка тут же оживает — отступает вглубь дома, освобождая для неё проход. — Да, конечно… Проходи, — закрыв за Вики дверь, она смотрит ей в спину какое-то время, позволяя мельком оглядеться и изучить окружение. Ребекка тоже не знает, с чего начать — ей полностью понятны тяжёлым грузом висящие на плечах ощущения, что они разделяют вместе. Белая лестница на второй этаж напротив входа. Резной комод из тёмного дерева, стоящий вплотную у стены, с фарфоровой пузатой вазой поверх, расписанной узорами глубокого синего цвета. Пустая ключница, висящая на саморезах. Никаких фотографий в рамочках ни на том же комоде, ни на стенах, оклеенных голубыми обоями холодного оттенка. Вики мелко вздрагивает от её голоса, забывшись в интерьере. — Слышала тебя напал вендиго той ночью... — Разве не всё поселение об этом уже знает? — остановившись в коридоре, Вики медленно выдыхает, прикрывая глаза. Хватит. Сейчас не место желчным комментариям. Она оглядывается, с трудом смотря в лицо собственной матери. А сердце всё колотится. Снова поджав губы, она пытается улыбнуться, хотя выглядит это наверняка ужасно. — Никогда не думала, что однажды за мной будет гнаться волосатый монстр с руками до колена. Если бы вся ситуация с вендиго действительно была такой же комичной, какой показалась после её нелепой фразы, жить было бы гораздо проще. К сожалению, обе понимают, что встреча простого неподготовленного человека с монстром-каннибалом всегда заканчивается смертью первого. А ей просто повезло иметь знающих людей поблизости. Однако Ребекка хмыкает со слабым намёком веселья под тяжестью текущих обстоятельств. Но проблеск длится всего мгновение, ибо шаткое спокойствие рушится, когда Вики переступает на больную ногу и морщится от короткой вспышки боли, когда корка натягивается поверх раны. Она не успевает понять, в какой именно момент мать оказывается рядом и берёт её под локоть, ведя в гостиную, где усаживает в бледно-сиреневое кресло, в мягкости которого тонет уставшее от долгой прогулки под палящим солнцем тело. Сознание проясняется не сразу, что несколько беспокоит Вики, ведь ей никогда раньше не было плохо даже после целого дня, проведённого на солнце. Не считая загар, после которого кожа горит огнём ещё несколько дней и невозможно нормально спать из-за повышенной температуры. Высока вероятность, что всё это является просто последствиями стресса и хоть и заживающей, но всё-таки раны. — Ты и в самом деле ранена? Я думала, мальчики как обычно преувеличивают, — Ребекка приносит стакан холодной воды с плавающим лимоном и передаёт ей, сама же садится в идентичное кресло напротив. — Как же они пустили тебя на улицу в таком состоянии? Вики смотрит в стакан и подавляет в себе усмешку. Надо же, какое совпадение. Второй раз она переступает порог чужого дома и второй раз ей сразу же нездоровится. Кажется, пора завязывать со стрессом в жизни. Как только выберется отсюда — соберёт вещи и сразу же переедет в какую-нибудь маленькую мирную страну, о существовании которой знает лишь малая часть населения планеты. О которой почти нет новостей в мировых СМИ. В Мальту, например. Или в Андорру. — Я же не одна пришла, — сделав несколько глотков, с трудом не скривившись из-за кислого вкуса, она ставит с глухим стуком стакан на высокий круглый столик, расположенный между креслами. Возможно, её слова звучали резче, чем она хотела. Снова. Возможно, её непреднамеренная интонация задела Ребекку. Вики массирует висок, и сама себе не может объяснить для чего и зачем. Словно ей жизненно необходимо срочно до чего-то дотронуться, чем-то заняться, чтобы совладать с собой и со смертоносной бурей внутри себя. Однако это нисколько не помогает. Зря она пришла. Сделает только хуже. Она заставляет себя остаться сидеть в кресле, несмотря на то, что больше всего сейчас ей хочется просто сбежать. Встать и уйти, чтобы больше никогда не возвращаться. Не брать на себя ответственность за примирение, которое никак не складывается из-за общей зажатости и многолетней отчужденности друг от друга. Снова взяв стакан, Вики делает ещё глоток. И ещё. И ещё. Пока он не пустеет. Яркий цитрусовый вкус уже не кажется таким отвратительным под конец. И почему-то эта обычная вода с этим кислючим лимоном влияют больше, чем алкоголь, способный разговорить любого. И с языка слетает первое, что давно вертелось в голове. Возможно это единственный шанс узнать обман со стороны близнецов, если такой существует. Не будет же Ребекка ей врать? — Это же… правда? — Вики замолкает, пытаясь сформулировать вопрос более понятно, но, чëрт возьми, именно в этот момент разум отказывается помогать ей. И это совершенно не то, что она изначально хотела спросить. — То, что здесь происходит… я же не сошла с ума? В её случае не просто «сошла с ума» — это давно уже «клинический случай». Тот самый, с которым привязывают к кровати, надевают подгузник и кормят с ложечки словно младенца. Сжав пальцы, она продолжает, пытаясь собрать крупицы в общую картину. Однако мысли разбегаются словно тараканы на свету — прячутся по углам, боясь соединиться вновь. — Знаешь… Когда я искала культ, я ожидала разного. Но. Но не такого. Я могла бы понять, если бы здесь просто была кучка сбрендивших сектантов, бегающих по лесу с факелами, но… вендиго. Всё это порой кажется просто лихорадочным сном или галлюцинациями сумасшедшего. «Сбрендившие сектанты». Именно так и можно лучше всего описать то, что на самом деле происходит в культе. Коротко и ёмко. И в чём она не права? Лицо Ребекки искажается до чистого шока и неверия, словно Вики рассказывает ей о существовании инопланетян, а не про монстра, о котором знает вся округа. — Ты искала это место? — она цепляется совершенно не за то, что спрашивала у неё Вики. Её глаза удивлённо расширены, губы приоткрыты. Быстро совладав с собой, Ребекка слегка встряхивает головой, отгоняя эмоции. — Зачем? Вики смотрит ей в глаза и понимает, что и сама бесчисленное множество раз задавалась тем же вопросом. Вот только… — Раньше казалось, что всё предельно просто и ясно. Но сейчас… сейчас я и сама не знаю. …ответа до сих пор нет. Это как будто и не она была вовсе. Вики могла раньше серьёзно увлекаться чем-то, но чтобы настолько? Мотаться по лесам всей Северной Америки, дабы найти какой-то древний мёртвый культ? Это ей не свойственно. Не было свойственно. — Я просто… искала. И всё. — Съёжившись от внезапной дрожи, пробежавшей по позвоночнику, Вики опускает взгляд в пол, рассматривая стыки паркета. — Я даже ничего не знала об этом… поселении. Ни приблизительное местоположение, ничего, что действительно могло бы заинтересовать нормального человека и навести на поиски. И то, что я здесь... Это просто невозможно. Вики чувствует её ладонь поверх своей руки — простое тепло человеческого тела, обволакивающее вдруг похолодевшие пальцы. Она мечтала об этом одинокими ночами, ещё до того, как отказалась от любого прошлого, связанного с матерью в своей жизни. Она думала об этом, обнимая обеими руками подушку, вытирая горячие слёзы о шершавую наволочку. Просто почувствовать её рядом, ощутить ту любовь, которую не может дать ни один отец. Ту любовь, которую судьба у неё так жестоко отобрала. Теперь же, спустя годы разлуки Вики наконец вспоминает каково это. Вместе со знакомым чувством, поднимающимся — возрождающимся из глубины сознания, приходит и страх. Давно закопанный и забытый. Ведь как можно снова потерять то, что уже успел потерять? Но обретя её вновь, Вики теперь не сможет похоронить тревогу. Не сможет по щелчку пальцев отключить это. И это одна из причин, почему она не хотела принимать реальность того, что её мать здесь — жива и здорова. Ведь не столь пугает кошмар, как возможность его повторения. Глаза уже давно намокли — Вики это знает, знает, что мама это увидит, когда медленно поднимает взгляд на лицо напротив. Увидит и поймёт. И голос её такой же уставший ломает последнюю плотину. — Боюсь, что в этом месте не существует слово «Невозможно».

* * *

Вечером Вики сидит на краю кровати, свесив ноги на пол, охлаждая горячие ступни о прохладную поверхность, по которой свободно гуляет сквозняк. Окно позади давно открыто, она даже не пыталась закрыть его перед тем, как пойти мыться. Однако она не в том состоянии, чтобы иметь возможность по-человечески принять ванну или ополоснуться под освежающим контрастным душем. Всему виной рана, которую нельзя мочить. Поэтому приходилось в некотором смысле изгаляться: садиться на бортик ванны, перекидывать здоровую ногу через неё и опираться стопой на соседний бортик, чтобы хоть как-то соблюдать гигиену. На простом подмывании она, конечно, не остановилась. Поэтому теперь тёплый летний воздух, задувающий через настежь открытую форточку — довольно смело, учитывая, что именно через окно вендиго пробрался в дом — на всё ещё мокрых волосах, собравшихся в волнистые локоны, кажется гораздо более, чем просто прохладным. Хотя, безусловно, это довольно приятное ощущение, посылающее мурашки вдоль позвоночника. Бинт она всë-таки намочила. Но недостаточно, чтобы это ухудшило ситуацию. Наверное. По крайней мере она на это надеется. Когда в проходе появляется Маль — снова с упаковкой чистых стерильных бинтов и всяких, к счастью, на этот раз современных антисептиков, а не очередной мазью в стеклянной баночке, Вики не может не выдохнуть. Значит, теперь рана достигла того состояния, когда волшебные средства уже не нужны. И это не может не радовать, ведь до выздоровления уже недолго. Однако сама процедура отдирания салфеток от корки далеко не из самых приятных ощущений, что она испытывала в жизни. Поэтому, как только Маль усаживается на табурет напротив, Вики предпочитает мысленно вернуться к прошедшей несколько часов назад встрече, чтобы хотя бы немного отвлечься.

* * *

Вики отстраняется от матери, выбираясь из её объятий, шмыгает в последний раз, вытирая предплечьем мокрый нос, стараясь не смотреть на то, как Ребекка тоже стирает следы недавних слёз с лица. Это был не тот момент, которым стоит гордиться, но он определённо был нужным — необходимым. Как первые шаги к чему-то, что может примирить прошлые обиды с настоящим. Как то, что может стать отправной точкой. — У тебя тушь потекла, — не может не заметить Вики, когда прокашливается, чтобы восстановить осипший голос. — Да? Надо же… должна быть стойкой, — с этими словами Ребекка подходит к небольшому овальному зеркалу на стене и вытирает смоченным слюной платком чёрные подтёки вокруг глаз. Вики так и не спросила у неё ничего важного. Не про то, почему вдруг ушла, что сподвигло, почему именно сюда. Не смогла, не осмелилась — можно назвать как угодно. У неё есть некоторые неозвученные догадки, которые могут оказаться правдивыми. Но, несмотря на желание узнать правду, кажется, будто сейчас не время, чтобы доставать со дна столь неподъёмный груз. Ещё слишком рано. Слишком больно. Лицо словно облили кипятком, веки и щёки горят — она больше, чем уверена, что наверняка сейчас вся красная ото лба до самого подбородка. Макияж Вики не делала с тех пор, как в последний раз ходила в кафе с однокурсницами, а это было ещё за две недели до пропажи, теперь же никаких косметических средств у неё и вовсе нет, поэтому смывать ей нечего — Бонт как-то не позаботился о базовом наборе, хотя вдобавок к обычным прокладкам даже тампоны умудрился купить. Которые она терпеть не может. Прислонившись спиной к стене у окна, Вики оглядывается назад, глядя на жаркую улицу за окном. Маль всё ещё ждёт её там у забора, повернувшись к дому затылком и держа пальцами дымящуюся сигарету. До сего дня в голову не приходило ни единой мысли о том, что он курит. Наоборот, он с самого начала казался законченным зожником, не имеющим ни единой пагубной привычки. Будто одного соседства с монстрами недостаточно чтобы не просто стать курильщиком, но и вовсе спиться. Она не может разглядеть его лица — только копну чëрных волос, блестящих на солнце, но судя по тому, как он стоит, опустив руку, и даже не предпринимает ни единой попытки поднести сигарету ко рту, можно решить, что он озадачен. Обеспокоен ближайшим будущим, которое стремительно настигает их. Как бы он ни старался показаться уверенным и непробиваемым, он тоже человек. И тревога не обходит его стороной. Мама тоже его замечает и, в отличие от неё, не ждёт. Вики видит, как он оборачивается на звук открывающейся двери и бросает нетронутую сигарету на тропу, придавив ботинком, чтобы затушить. Не может не заметить и то, как он сдержанно приобнимает Ребекку за плечи, приветствуя её по-своему прежде, чем войти вместе с ней в дом. Она встречается с его глазами меньше, чем на мгновение. То, что здесь происходило минутами ранее более, чем просто очевидно. И всё в комнате кричит об этом: начиная с её припухших век и заканчивая брошенными в мусорку скомканными салфетками. Но Вики нечего стыдиться. Однако смотреть на него перед матерью она не может. Возможно, потому, что мать она для них обоих. Получается, что они сводные брат и сестра. Точь как в современных подростковых романах. Он — плохой парень, на которого готова вешаться любая, а она — умная тихоня с острым языком, которой он почему-то серьёзно заинтересовался. И всё могло бы быть совсем иначе, если бы местным антуражем не было поселение сектантов посреди леса, а вместо родителей, которые были бы против отношений детей, или стервы-разлучницы в роли злодеев не выступали верхушка культа вместе с вендиго, которым последний обряд открыл прямую дорогу к людским домам. Да и она сама вовсе не тихоня, а жертва обстоятельств, и язык не острый, а временно закрытый во рту на замок. Маль разглядывает её — Вики всегда ощущает этот особенный взгляд будто физически— проверяет, насколько сильно повлияла на неё встреча с матерью один на один, и не упадёт ли она прямо сейчас в обморок от переизбытка эмоций. Это приятно, с одной стороны. Знать, что о тебе искренне беспокоятся. Именно поэтому она не может удержаться от очередного короткого взгляда в его сторону. Наедине подобные переглядки ощущаются куда естественнее. Здесь же, в доме её матери. Их матери… — Давайте я вас хоть чаем угощу, — внезапно предлагает Ребекка и, не оставляя им времени, чтобы возразить, уходит на кухню, откуда вскоре слышится тихий гул нагревающегося чайника. Попытка подольше удержать их здесь? Впрочем, Вики и сама не желает уходить сейчас, и вовсе потому, что не хочется возвращаться по жаре обратно. Подойдя к ней, Маль слегка наклоняется к лицу, оставляя почтительное расстояние, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его дыхание на себе. Тихий вопрос звучит почти интимно, и Вики сдерживается, чтобы трижды не проклясть его за оказываемое магнетическое воздействие. — Как нога? Не болит? Намеренно отступая назад, собираясь засунуть кулаки в карманы, но вспомнив, что на ней теперь не привычные шорты, от которых она отказалась из-за возможности натереть и так больную ногу, а платье, то прячет руки в его узорчатых складках. — Нет. Брови на его загорелом лбу нетерпеливо дёргаются. Не сказав больше ни слова, он подходит к круглому столу с грузной резной ножкой и запросто поднимает его, располагая между двумя креслами. Вики одна его даже сдвинуть с места вряд ли бы смогла. А он вот так просто, будто даже не прилагая особых усилий. Смотря на напрягающиеся под обтягивающей футболкой мышцы, не остаётся никаких сомнений, как у него хватило сил для убийства вендиго, имея при себе один только топор. Однако Вики давно не подросток с не устоявшимся гормональным фоном и резкими скачками либидо, чтобы вешаться на него из-за одних только бицепсов или иных натренированных мышц. Воспоминания, как порой её тело реагировало на него, вращаются в памяти, и ей становится стыдно. Потому в такие моменты она выглядела словно озабоченная. Озабоченная. Помешанная на сексе… … и на нём. Она не должна была так себя вести тогда, как и не должна так чувствовать себя сейчас. Но он словно лихорадка — болезнь, что поселяется в теле без предупреждения, не спрашивая разрешения на вмешательство. Болезнь, что попав в организм постепенно занимает всё больше и больше места внутри. Тело. Голова. Сердце. Всё это теперь принадлежит загадочной хвори, от которой ещё не придумали лечение. Коротким кивком головы Маль указывает ей на одно из кресел, а сам направляется в сторону кухни. Как только тёмная макушка исчезает за поворотом коридора, Вики вздыхает и устраивается на мягком сиденье, сложив пальцы в замок. Нет, она не хочет вспоминать ни один из моментов, когда концентрация сексуального влечения к нему превышала все допустимые нормы. Только не сейчас. Она взрослая самостоятельная женщина, имеющая одно высшее образование и второе неполное. Она пережила умышленное покушение от рук бывшей своих мужей. Она вполне достойно оборонялась от монстра-людоеда. Но она не может справиться с мужчиной, пленившим её сердце. Вернее, с собственными чувствами к нему. Встреть Вики его при других обстоятельствах… он бы всё равно заинтересовал её. Безвыходная ситуация. Стук о пол деревянных ножек стула, который Маль взял для себя, вовсе не заставляет её поднять глаза. Как и последующие за ним удаляющиеся шаги, которые вскоре возвращаются в двукратном размере, пока он помогает матери донести поднос с дымящимися чашками с позолоченными краями и розовыми пионами поверх белизны фарфора. И даже когда рядом оказывается тарелка с щедро отрезанным куском малинового пирога, Вики не может найти в себе силы выдавить даже банальное «спасибо», словно трудный подросток предпочитая угрюмо молчать. И пусть она будет таковой, но видеть их вместе и осознавать, что он тоже называет её матерью… Это не то, с чем так просто смириться. Нет, это вовсе не бурлящая ревность кипит внутри, не отчаянное соперничество, каковое бывает между детьми в большой семье за внимание и любовь родителей. Этому нет названия, но оно гложет. И Вики не знает, откуда исходит причина. Или не хочет признавать. Среди давящей тишины всеобщего молчания и негромкого постукивания ложек о край чашек при размешивании сахара, вилка в руке Вики издаёт отвратительный скрежет о дно блюдца, когда она пытается отломить пирог. Полужидкая начинка вытекает за пределы теста, скатываясь вместе с ягодами. Спусковой крючок, действующий так же, как и одежда, зацепившаяся за дверную ручку после тяжёлого дня, когда терпение уже на пределе, а раздражение выплёскивается через край. Нужно добавить в обязательный список дел покупку успокоительного. Или сразу крепкого спиртного. А лучше вместе. Запить таблетки алкоголем и умереть от отравления. А ещё она хотела бы провалиться под землю прямо сейчас, чтобы не чувствовать на себе их понимающие взгляды и не ощущать себя законченной невротичкой. Положив столовый прибор одним концом в тарелку, так и не попробовав десерт, она собирается тоже посластить чай, предварительно вытерев влажную ложку о заготовленную бумажную салфетку, но даже в этом простом и обыденном действии Вики умудряется облажаться и задеть свободной рукой собственную чашку, разливая горячий напиток на себя и стол. — Чëрт.— не вставая с места, Вики пытается промокнуть чайные лужи на бёдрах бумажными салфетками. Платье она уже намочила, но его будет гораздо реальнее отстирать, чем светлую обивку кресла, ради которого, живя в городе, пришлось бы звонить клининговой компании. — Ничего страшного, — Ребекка останавливает её, придерживая за руку, пока Вики ещё не дотëрла кожу до дыр. — Я пойду поищу одежду на смену. Маль, ты пока отведи её в ванную, пожалуйста. — Конечно… Он едва не произносит это естественное и давно привычное «мам», вошедшее по отношению к ней в обиход за годы жизни под одной крышей. Звук почти срывается с языка, но он вовремя смыкает губы, остановившись на незаконченной фразе, решив попытаться сохранить те крупицы самообладания, которые ещё остались у Вики, чтобы не сломать её полностью. Она, безусловно, благодарна ему за это. Как только оливковая дверь за ними закрывается достаточно плотно, чтобы не осталось и щели в коридор, Маль тянется к бронзовому вентилю крана и открывает мощный напор воды; некоторые капли отскакивают от силы удара о раковину и разлетаются в стороны. Не проходит и минуты, как на тумбочке образовывается россыпь крохотных лужиц, в которых отражаются блики от люстры под потолком. Вики нетерпеливо шлёпает по его длинным пальцам, помогающим ей расстегнуть пуговицы спереди платья. — Хватит. Я хоть и нервная, но не инвалид. И руки у меня есть, — встав лицом к зеркалу, она мельком смотрит на отражение Маля, облокотившееся поясницей на стиральную машинку позади, пока продолжает начатое им дело. Насквозь промокший подол неприятно липнет к ногам, только и подгоняя поскорее избавиться от него. Пуговицы настойчиво цепляются за цветные петли. — Мог бы ради приличия и в коридоре подождать. Маль стоит, скрестив руки, даже не пытаясь отвести взгляд в сторону, наблюдая через зеркало за каждым обнажившимся миллиметром её кожи. Тёмные глаза плавно скользят от открывшихся ключиц прямо к ложбинке между грудей, поддерживаемых простым белым лифчиком — нисколько не сексуальному, без намёка на соблазнительное кружево или прочие прелести, способные разыграть воображение. Негромкий голос едва перебивает шумный плеск воды, когда он смотрит ниже. — А нужно? Подняв упавшее на пол платье, Вики поворачивается обратно и кидает мокрую ткань ему в руки, оставшись в одном нижнем белье. — Обязательно. Решив воспользоваться случаем, она склоняется над раковиной, обливая пышущее жаром лицо холодной водой. Маль галантно подаёт полотенце, сняв его с крючка. — Если хочешь, можем пойти домой, — подойдя ближе, он поправляет спавшую с плеча во время умывания бретель бюстгальтера. Горячие пальцы задерживаются на коже, успокаивающе лаская шею, пока она борется с желанием закрыть глаза и наконец прижаться к нему. Никто не любит скрипящие двери — и этому общему явлению есть весьма банальное обоснование в виде раздражающего звука, который днём действует на нервы, а посреди ночи может даже без особого труда и разбудить. Сейчас же Вики предпочла бы, чтобы петли именно этой двери оказались старыми и давно не смазанными. Чтобы услышать противный шум прежде, чем Ребекка войдёт и увидит их двоих совсем не в том положении, в котором они могли бы оказаться. Впрочем, не всё так плохо, ведь из всех возможных вариантов, Маль просто стоит совсем близко, почти соприкасаясь с полуобнажённым телом Вики, и интимно гладит её ключицы. Всего-то.

* * *

Не сумев сдержать сдавленный писк, пока Маль пытается как можно более безболезненно и аккуратно отодрать салфетку прилипшую к сухой корке, Вики сжимает пальцами плед под собой и борется с желанием взять всё в свои руки и наконец дёрнуть дурацкую марлю, чтобы избавиться от проблемы за одно мгновение, а не терпеть ещё пять минут. — А ты можешь ещё медленнее это делать? — раздражённо выдыхает она сквозь стиснутые челюсти, стараясь игнорировать жгучую боль. Кажется он воспринимает её слова всерьёз, ибо крепко зажав её стопу между собственных коленей, он бормочет в ответ, продолжая сосредоточенно тянуть салфетку вверх гораздо плавнее, свободной рукой придерживая покрасневшую кожу. — Я стараюсь. — Лучше бы постарался руки в доме матери не распускать. Вики не знает, почему с губ слетела именно эта фраза, когда высказывать негодование его поведением было бы правильнее сразу после возвращения вместо того, чтобы оставлять недовольство часами мариноваться в глубинах сознания. В любом случае, оно вырвалось, не часом раньше, не тремя позже, а именно сейчас. Претензионное, ворчливое и капризное. К счастью, Маль достаточно спокойный и сдержанный мужчина, который, кажется, готов вытерпеть поведение гораздо хуже. Не даром же простил нападение со стеклом в первый день знакомства. Вздохнув, он наконец убирает все снятые бинты в заранее приготовленный мешок для мусора, шуршащий от каждого дуновения ветра с улицы. — Ты хочешь обсудить это сейчас? — Почему нет? Ты же позволил себе выставить напоказ то, что есть между нами. Открутив крышку антисептика, он смачивает накрученную вокруг небольшого пинцета салфетку в баночке с узким горлышком. — Значит, между нами всё же что-то есть? — Что? — её брови непроизвольно хмурятся. — Что значит «всё же»? Какое-то время он молчит, продолжая мазать жидкостью яркого малинового цвета, напоминающую марганцовку, края раны. Вики шипит от стягивающего ощущения, когда и без того сухая жёсткая кожа начинает подсушиваться ещё больше. Склонившись ближе, он осторожно дует на чувствительные места, пытаясь облегчить дискомфорт. — Порой я тебя не понимаю, Вики, — закончив с обрабатыванием, Маль ставит её пятку поверх своего бедра, вынуждая Вики держать ногу в приподнятом положении, дабы он мог заново перебинтовать. — То ты целуешь меня, говоришь, что хочешь, что я тебе не безразличен. Затем избегаешь меня, не принимаешь мою помощь, заботу, говоришь со мной так, будто я тебе противен. Я понимаю. Ты в смятении: у тебя за неделю произошло больше, чем за всю жизнь. Несмотря на серьёзную тему и непоколебимые слова, его руки обращаются с ней мягко, отточенными движениями оборачивая бинт вокруг бедра. И хотя Вики не находит слов, чтобы вовремя возразить и доказать обратное, чувство вины успевает подняться где-то в глубине груди. Зато ему есть, что сказать. — Но то, что ты сейчас назвала «чем-то» между нами — это ничто. Если ты хочешь мне отплатить за помощь и сотрудничество близостью или считаешь, что ты обязана мне чем-то из-за нашего брака, то нет, Вики. Мне это не нужно. И ты мне ничего не должна, — Маль разрывает край бинта надвое, чтобы сделать последний оборот и крепко завязать разделённые части вместе. Ножницы ловко отсекают лишнюю ткань. — Брак же можно расторгнуть, даже если тот заключён с помощью духов. Я позаботился о том, чтобы остались лазейки. Так что как выберемся — сразу проведём обряд разъединения, если ты не хочешь быть связана со мной. Смотря, как он поднимается с пола, собирая мусор и лекарства, Вики сжимает пальцы между собой, ощущая себя самым паршивым человеком на свете. Она ведь действительно всегда думала только о себе и своих желаниях, даже не задаваясь вопросом, о его нуждах и намерениях. Не то, чтобы совсем не было причин так себя вести. — А чего хочешь ты? Он останавливается у двери, оглядываясь на Вики. Уголок губ дёргается вверх, делая его лицо чуть более расслабленным. — Ты с собой для начала разберись. Громкий твёрдый стук во входную дверь отвлекает обоих. Бонт сегодня с самого утра не выходил из дома, да и ему незачем было бы стучаться. Возможно Мими пришла передать очередное лекарство? Или мама? Но манера казалась характерно мужской: слишком уверенный и настойчивый, не сулящий по своему звучанию ничего хорошего. Даже не каждый мужчина способен так стучать. Солнце ещё не полностью село — для вендиго слишком ранний час, не так ли? Маль переглядывается с ней, явно думая о том же. Когда звук повторяется с бóльшим усилием, Вики встаёт с кровати и спешно спускается вслед за Малем, придерживаясь за перила, чтобы споткнувшись не упасть. Бонт уже внизу. Стоит, протирая сонные после вечернего сна глаза. Светлые волосы небрежно взлохмачены. Он тоже выглядит удивлённым неожиданному приходу незваного гостя. Она останавливается у самого подножия лестницы ровно в тот момент, когда Маль, бросив мешок вместе с антисептиками на диван, открывает дверь. Первым через порог, не дожидаясь позволения, переступает лакированными ботинками с металлическим мыском высокий светловолосый мужчина средних лет с заметной сединой на висках, одетый в дорогой костюм-тройку. Вытянутые узкие светло-карие глаза на долю секунды окрашиваются в алый, как только пронзительный взгляд оказывается на ней. От него хочется спрятаться, свернуться в углу, прикрывая себя обеими руками. Но Вики держится, старается выглядеть смелой, находясь справа и чуть позади Бонта. Следом за незнакомцем в дом, коротко кивнув близнецам, с мрачным видом заходит Люцифер. Его присутствие несколько разбавляет подступающую к горлу тревогу. Но как только за ним оказываются ещё двое молодых крепко сложенных мужчин, наверняка не уступающих Малю по физической силе, Вики не может, не начать беспокоиться. И он молчаливо пропускает их всех, сурово нахмурив брови. Тогда она и вновь ощущает это. Дышать вдруг становится тяжело: грудь словно сдавливает невидимыми тисками. Воздух, несмотря на открытые настежь окна, и свежий ветер, своей силой колышущий даже деревья, становится густым. Кажется, будто вот-вот за стенами дома соберутся чёрные тучи и взревёт страшный гром. А за ним в землю ударит гроза. Опасность. Именно так она ощущается.