Sapere aude/Дерзай знать

Светловолосый мужчина оглядывается на стены дома со слабым намëком на любопытство, будто интерьер его поистине интересует сейчас. Теперь же фигуру Вики он пропускает, не останавливаясь на ней ни на секунду, будто она такой же предмет, на которого не дóлжно обращать слишком много внимания. Это не может не радовать, ведь выдерживать ещё один подобный взгляд она пока что не готова. Слишком пронизывающий. Будто ему достаточно только раз посмотреть — и вся душа уже вывернута перед ним наизнанку. — Ну здравствуй, Мальбонте, — холодный высокомерный голос пронзает повисшую тишину словно лезвие, со свистом рассекающее воздух. Маль кривится от выбора имени, бросая в ответ суровым тоном. — Зачем явился, Адам? — подойдя ближе к мужчине, он равняется с ним, будучи практически одного роста. Маль моложе, крупнее. На его стороне сила. Но не против четырёх физически здоровых мужчин. Он прищуривается, оглядывая гостя с некоторым видом верховенства — невысказанного превосходства. — К тому же, без приглашения. — Мы оба знаем, почему я здесь. И для чего… — ухмыльнувшись, нисколько не тревожась от грозного настроя хозяина дома, Адам поворачивает голову в их сторону. И тогда его тонкие губы растягиваются в полноценную улыбку. Бесчувственную, не имеющую в себе жизни, оттого и пугающую до дрожи в коленях. — Я надеюсь на ваше благоразумие. Что вы не станете делать глупостей, после которых вас будут ждать неприятные последствия. О чём он? Неужели что-то знает? Вики бросает мимолетный взор на Люцифера, неожиданно притихшего у стены, пытаясь найти в мрачном выражении лица знакомого хоть что-то, что может указать на ответ. Но она не видит в нём ни вины, ни стыда, ни раскаяния. Значит, не сдавал? Не мог же он… Маль выглядит так, будто готов прямо сейчас разорвать самодовольного мужчину на части. И Вики бы с радостью ему в этом поспособствовала. Бонт же молчит, наблюдая за ними с поразительным смирением. — Не помнишь уговор? — Маль почти рычит и едва ли не скалится словно волк на охоте. — Ты должен был прийти позже. — Я человек подневольный. Так же, как и ты сейчас, — Адам необычайно спокоен и ведëт себя так, будто всё, что происходит здесь, его вовсе не касается. — Это приказ. Если хочешь оспорить — иди к нему, но дай мне сделать своё дело. Смысл последней фразы медленно добирается до разума. Единственные приказы, которых не может ослушаться Мать, потому что его статус будущего вождя меркнет перед статусом другого — того, кто уже сейчас стоит на ступень выше — это приказы Шефа Малума. Заметив, как Адам обходит Маля, деловито сложив руки за спиной, и направляется к ним, Вики невольно отступает на шаг, упираясь пятками в лестницу позади. Сердце колотится, даже предположительно не догадываясь, чего ожидать от незваного гостя. Он вызывает впечатление абсолютно непредсказуемого человека. Действия которого невозможно предугадать. Остановившись напротив, он снова обращает своё внимание на Вики. Лишь на долю секунды, лениво осмотрев тонкую ткань бледно-голубой сорочки. Но даже этого, совершенно лишённого какого-либо интереса и тайного подтекста, взгляда предостаточно, чтобы вынудить потянуть пальцами ткань вниз, стараясь прикрыть ноги. Чувствуя себя в безопасности рядом с близнецами в предыдущие дни, зная, что ходи она перед ними и вовсе голой — никто не посмеет притронуться даже пальцем — она снова окунается в суровую реальность. В которой ей страшно. Ибо Адам — не они, и если загадочный приказ имеет какое-либо отношение к ней, то опасности больше не избежать. К тому же, будучи в подобном виде. — Ты же не станешь сопротивляться понапрасну? Это с самого начала было неизбежно. Внутри всё холодеет от его слов. Вики не сразу осознает, кому на самом деле они адресованы. От открывшейся истины становится только хуже. Лицо Бонта каменеет. И в этом раскрывается его схожесть с братом: вплоть до положения бровей. Они пришли не ради неё. А за ним. — Не стану. Веди. Безмолвно наблюдая за тем, как двое мужчин, что до сего момента стояли в тени, выходят вперёд: как пока один держит руки Бонта за спиной, сжимая предплечья, второй связывает напряжëнные запястья настолько крепко, что жёсткий ворс верёвки впивается в загорелую кожу, Вики хочется схватить его за руку, забрать у них. Это бесчеловечно — вести невинного на казнь просто за его рождение. И она ощущает себя точно таким же чудовищем, как и все те, кто желает участвовать в очередном кровопролитном обряде, пока следит за тем, как уводят человека, который не сделал ничего столь ужасного, за что можно было бы расплатиться жизнью. Все события, происходившие до сего момента ещё возможно осознать, понять, в конечном счете — принять. Даже древний монстр, питающийся людской плотью, не звучит так жестоко и пугающе, как уничтожает осознание того, что рядом с тобой на протяжении нескольких недель под одной крышей жил мужчина — прощающий, понимающий, пытающийся помочь освоиться в новом мире, поддержать в конце концов… А уже послезавтра ночью его не станет. И никто даже не даст попрощаться. Ни ей, ни брату-близнецу, связанному с ним с самой утробы. Это ли — та великодушная судьба, от которой никуда не убежать? Глаза Маля смотрят вперёд, но не видят ничего перед собой. Замерев, он не может даже поднять взгляд на Бонта, когда того уводят мимо. Не может посмотреть ему в лицо, возможно, в последний раз. Она почти слышит это — отдалённый звон живого сердца, что однажды стало каменным: взяло всю ношу на себя, решив спасти всех. А сейчас его разрушили — разломали на куски. И камень стал самым хрупким стеклом. Так нельзя. Так не должно быть. Но вот он мир, который она так отчаянно искала. Тот, который уничтожит всё, чтобы построить на чужих останках новое, ничуть не лучше предыдущего. Чтобы затем повторить цикл, ведь колесо, запущенное многие века назад, вовсе не собирается останавливаться, и только набирает обороты. Вики больно, страшно, но что испытывает она несравнимо с тем, что чувствует теперь он. И она ничем не может помочь сейчас. Никакие слова не способны обратить вспять произошедшее. Никакие фразы не помогут унять боль. Ничто не будет столь искренним, как та тишина, что окутывает их беспокойной пеленой. Люцифер оглядывается напоследок, пытаясь передать своё молчаливое сочувствие хотя бы ей, а затем закрывает за собой дверь. Через окно ещё можно увидеть спину удаляющегося в сопровождении охраны Бонта. Светлая макушка блестит отразившимися рыжим последними лучами садящегося солнца на закате. Постепенно уменьшаясь, его фигура удаляется вместе с остальными. Бонт ушёл. Вместе с ним ушла и надежда. Место которой ныне занимает тьма. Резко обернувшись, Маль берёт первое, что попадается взгляду — глиняную вазу на полке у входа, затерявшуюся среди скудной домашней библиотеки. Душераздирающий крик заставляет содрогнуться, когда он бросает её в стену у камина. Осколки летят в стороны, беспорядочно разбрасываясь по полу. Долго цеплявшаяся за ресницы слеза невольно скатывается вниз. Ключи от её собственной машины, которые она однажды спрятала туда, ударяются об угол, но он не замечает даже этого. Вики опускается на первую ступеньку лестницы, обнимает колени обеими руками, наблюдая за тем, как некогда чистая комната, где каждый предмет имел отведëнное место, постепенно разрушается, отражая израненную душу своего хозяина. Книги, посуда, даже стулья — всё разлетается, гремит, уничтожается. И ничто не попадает в неё. Ни единого осколка. Даже в своей агонии он осторожен. Одна из брошенных книг падает недалеко от дивана, открываясь на самой середине. Скрытая между страниц, словно нечто драгоценное, фотография выскальзывает на пол, так и прося посмотреть. И Вики не может противиться. Знойный летний день: чистый песчаный берег, омываемый речными или морскими водами. Небольшая, но счастливая семья, находящаяся по центру. Высокий темноволосый мужчина в светлых джинсах и белой рубашке, что стоит с четырьмя порциями мороженого в руках — смутно знаком. Молодая женщина в льняном классическом платье ниже колен и элегантной шляпе на голове, из-под которой виднеется светлое каре, обнимает одного из близнецов, пока второй пытается выхватить у отца охлаждающее угощение. Счастливый момент, по чистой случайности запечатлённый кем-то пятым на камеру. В своё время Вики уничтожила — сожгла в металлическом ведре все фотографии с участием матери, которые смогла найти, в порыве такого же приступа горя. Недавно она встретила её. А Маль уже никогда не сможет увидеть в живую своих родителей. Бонт — последнее, что у него осталось. И даже его судьба усиленно стремится отнять. Замерев посреди кухни, когда сломать остаётся уже нечего, Маль обречённо опускается на пол, прижимаясь спиной к дверце нижнего ящика, почти отзеркалив её позу. Положив локоть на ногу, согнутую в колене, пока вторая остается свободно вытянутой, он тянется левой рукой в карман, вынимая оставшуюся после прогулки пачку сигарет из брюк вместе с красной зажигалкой. Вики тоже была бы не прочь сейчас закурить, однако сил нет даже на то, чтобы поднять голову, отрывая подбородок от сложенных друг на друге предплечий. Бледный дым плавно плывёт по воздуху, устремляясь вверх. Горький привкус оседает во рту и горле вместе с раздражающим слизистую запахом. Оно заполняет комнату, вторя отчаянию, теперь поселившемуся в доме, пока ночь постепенно берёт своё. И не страшен больше монстр, способный вылезти из темноты. Даже если он прямо сейчас ворвётся в одну из открытых форточек и разорвёт обоих на части, чтобы после насладиться честно заработанным ужином. За первой сигаретой следует вторая, потом третья. В стремительно мрачнеющей комнате с выключенной лампочкой, Вики всё ещё может заметить блестящие на точёных щеках прозрачные дорожки. Редко срывающиеся солёные капли обновляют высыхающие пути. Она знает. Он винит себя во всём случившимся. Как и в том, что ещё не успело случиться. Ещё утром Вики видела в нём то, чего так старательно искала в себе уже продолжительное время. Завидовала тому, что в отличие от неё, он теплит в себе силу и желание бороться, подстёгиваемую упрямством, стремлением узнать по-настоящему свободную жизнь, отличную от культа. Теперь же он опустошён подобно ей. От былого духа не осталось и следа. Хотела бы она и дальше видеть его сильным. Непоколебимым. Которого, казалось, ничто не возьмёт. Но вот они здесь, сидят в абсолютной тишине, чувствуя одно и то же. Он поднимается, чтобы ополоснуть лицо ровно, ровно за несколько минут до того, как в дом робко входит Мими — будто чувствовал приближение очередного гостя. Очевидно, что Люцифер попросил её проведать их, беспокоясь за не очень близкого, но всё же друга. Пришёл бы сам — заподозрили бы ещё больше. А у Мими повод есть. Никто ведь не знает наверняка, как хорошо у Вики заживает рана. К тому же, ведьма тихая, спокойная, совершенно не похожа на бунтарку. Осторожно обойдя осколки, разбросанные по полу, Мими присаживается рядом с ней, одним взглядом спрашивая, насколько всё плохо. Вики слабо качает головой. Хуже практически некуда. Никто не решается сказать что-либо вслух, даже когда Маль приносит из кладовки метлу с совком на длинной ручке, чтобы убрать весь бардак, который устроил сам. И они не могут не помочь ему с этим. Вики бережно поднимает фотографию и складывает меж страниц той же книги с бордово-красным переплётом — сборника детских сказок — которую возвращает на место, рядом с остальными произведениями. Не проходит и получаса, как в комнате становится значительно чище. Расставив чудом уцелевшие стулья, Маль достаёт с верхней полки кухонного гарнитура чашу с россыпью конфет, три рюмки и закупоренную бутылку виски. Ставит с тихим звоном на стол, разливая янтарную жидкость по стеклянным сосудам. Сам выпивает залпом и почти сразу же наливает заново. Мими медленно смакует, по всей видимости, не любя настолько крепкие напитки. Вики же не может сделать даже глоток. Не хочет. Лишь держит рюмку в руках, бездумно взбалтывая алкоголь, следя за тем, как закручивается крохотная воронка на самом дне. Такая же воронка сейчас нависла и над ними. Только в десятки раз больше и куда смертоноснее. Спустя минуты молчания, Мими всё же начинает разговор первой. — Я подготовила всё для перевозки Пушка. У него будут хорошие хозяева: пара с детьми. Дети добрые, к собственной собаке относятся с обожанием. Их пёс, будучи одним питомцем, скучает, когда родители уходят на работу, а дети в школу, поэтому хотят приобрести ему друга, — снова отпивая виски, Мими разворачивает шоколадную конфетку, шелестя фантиком. — О произошедшем знают частично. Я сказала им, что на него напал волк. Так что завтра могу уже отвезти его в новый дом. — Хорошо, — Маль кивает, говоря несколько осипшим голосом, даже не смотря на неё. — Так будет лучше. Завтра в полдень заберёшь его. Остальные пусть думают, что он не смог излечиться от ран. — Как скажешь, — переведя взгляд на Вики, ведьма невольно смотрит на короткую ночнушку из-под которой выглядывает белизна бинта. Тишина даётся ей тяжело, поэтому она спрашивает, — Как нога? Вики слышала этот вопрос за прошедший день… два… три раза? И каждый раз ответ едва ли сильно отличается от предыдущего. Теперь же он вовсе натянут и звучит максимально неестественно, напоминая картонный разговор персонажей дешёвого ситкома, на которого не нашёлся свой спонсор. — Уже лучше, спасибо. Без твоих снадобий я бы валялась в постели минимум неделю. Губы Мими трогает слабая улыбка, когда её лицо озаряется из-за неловкой сухой похвалы. Вики пытается по виду Маля выяснить, насколько сильно повлияет на него тема о приходивших совсем недавно людях, которую она уже давно хочет поднять. Потому что у неё есть вопрос. И не один. Не сумев поймать его взгляд, она всё же решает попытаться. — Что за мужчины это были? — вернее: мужчина — её интересует только один из них. — Адам — отец Люцифера. И его недалёкие прихвостни, — снова опустошив рюмку, Маль ставит её на стол. — Главный палач культа. Потомственный. Тот ещё ублюдок. У них, по всей видимости, эта черта через поколения передаётся. — Эй! — Мими недовольно восклицает, слегка хлопнув по столу. — Люци ты тоже ублюдком считаешь?! Но Маль невозмутим и отрешён. — Твой муж — это удивительное исключение. Прикусив губу, Вики не может не раздумывать о семействе палачей. Палач. Кажется, будто эта профессия давно изжила себя, затерявшись где-то в глубинах истории наравне с цирюльниками и крысоловами, но реальность снова ударяет в лицо. Есть ли в этой династии что-то исключительное, что столь кровопролитное дело передаётся по наследству? Ибо здесь ничего не может быть обычным. Ничто не происходит просто так. Обязательно есть особый смысл. — Мими, я не хочу тебя обидеть… но есть какая-то причина, почему Люцифер идёт против собственной семьи? — она старается подобраться деликатно, узнать как можно мягче. — Предостаточно. Его отец развалил их семью. Даже не просто развалил — уничтожил. Причин для ненависти слишком много. О большем интересоваться было бы совсем неприлично. Сказанных слов уже достаточно, чтобы сделать выводы. Ведьма вдруг вспоминает, снова обращаясь к Малю, понимая, что ему сейчас вовсе не до разговоров, но имея вескую причину. — Думаю, от донорской транспортировки стоит отказаться. Адам крепко взялся за нас и связей у него гораздо больше, чем у меня. Если он вздумает устроить проверку в областных больницах, то быстро сопоставит факты и найдёт все доказательства.

* * *

Сидя глубокой ночью на кровати, укрываясь одеялом до самой шеи, Вики слушает плеск воды за дверью напротив. Внизу из-под щели пробивается тёплая полоска света — единственное, что освещает окутанную мраком комнату. В их доме несколько ванных — по одной на спальную. Но, собираясь помыться, он выбрал именно эту. Возможно, привычка. Возможно, подсознательное желание не быть одному. Хотя бы частично. Она не предпринимает ни единой попытки встать с постели и заглянуть внутрь. Даже несмотря на то, что в его нынешнем состоянии, Вики боится оставлять его наедине с самим собой. Вряд ли Маль изберёт путь самоубийства или причинения вреда организму — помимо курения и алкоголя. Однако тревога на то и зовётся тревогой, что порой она иррациональна, не имеет определённой причины, а иногда и вовсе не подкреплена ничем. Поэтому она не спит, не смыкает глаз. Даже моргает — и то через раз. Игнорирует усталость, поселившуюся в теле ещё днём, пытаясь бороться с ней до последнего. Вдруг будет нужна. Вдруг захочет поговорить — сказать хоть слово. Она не может позволить себе спокойно уснуть, пока не лёг он. Не может забыться, зная, что за стеной собирает себя по частям важный ей человек. Действительно ли Маль важен ей? Ещё до заката она открыто могла задуматься об этом. Сейчас на разбирательства с собственными чувствами больше нет времени, когда смерть наступает на пятки. Но видеть как ему больно Вики не может. Это ранит хуже лап монстра. Разрывает изнутри. Он не оставлял её одну, когда ей было плохо. Даже если просила об обратном. Даже если ненавидела за это. Раздражалась, истерила. Он был рядом. В одной комнате, или за стеной — на улице подле дома. Заботился, приглядывал. Теперь пришëл черëд отплатить тем же. Убывающая луна за окном прячется позади тëмно-синих туч, заполонивших некогда чистое небо, на котором всего полчаса назад можно было увидеть россыпь серебряных звёзд. Незакрытые шторы открывают вид и на лес: деревья расслабленно покачиваются на ветру, изредка поскрипывая своими толстыми вековыми стволами и старыми извилистыми ветвями. Она пытается угадать по звукам, что он делает, оставаясь с собой один на один. Но кроме бесконечного стука воды об акрил ванны ничего не слышит. Ни движений, ни шорохов. Будто он даже и не двигается там вовсе, стоя под холодным напором словно живой мертвец. Поднимись уже. Подойди… Утешь. Возьми на себя часть ноши. Не оставайся в стороне, чëрт возьми. Не тогда, когда это так нужно. Откинув нагретое телом одеяло в сторону, Вики спускает ноги с кровати. Касается холодного пола. Всего-то нужно оттолкнуться, выпрямиться и дойти пару шагов. Найти в себе смелость повернуться к его боли лицом. Она не успевает даже вдохнуть, как шум прекращается, и всего через пару мгновений открывается дверь, озаряя комнату ярким светом. Вики щурится, пытаясь разглядеть высокий силуэт, остановившийся в проёме. Чёрные волосы мокрые, прилипшие ко лбу и одновременно взлохмаченные. С них льётся вода, капая на оголённые плечи и грудь — некоторые плюхаются прямо на пол с характерным звуком. Полотенце крепко повязано вокруг бёдер. Слова не приходят в голову — Вики просто не знает, что сказать. Что следует говорить в такой ситуации. Её мать просто исчезла, когда она была маленькой, а ребёнку не нужно столько слов, сколько порой требуется взрослому. Отец не умел правильно утешать, хотя и старался, но чаще всë заканчивалось на простых объятиях без лишних фраз. Это было эффективно для неё, а что нужно ему — она не знает. Молча подойти и точно так же прижаться, чтобы дать хоть какое-то тепло? Попросить остаться? Предложить поговорить? Было бы куда проще, имей человек инструкцию к использованию, где прописаны точные действия, необходимые для починки и нормальной работы. Облизав сухие искусанные губы, она пытается, когда пауза между ними затягивается. — Маль? Короткий холодный ответ приходит незамедлительно. — Спи. Выключив свет в ванной, Маль берёт из шкафа первую попавшуюся под руки одежду с полки и выходит из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. Не оставляя возможностей для новых попыток. Шаги удаляются до второй спальни, в которой они держали её половину первого дня после появления здесь. Спустя время раздаётся скрип кровати, стонущей от тяжести мощного тела. Недолго думая, поддавшись внезапно охватившему сердце порыву Вики встаёт, бесшумно ступая босыми ногами к двери. Пальцы цепляются за металлическую ручку, раздумывая: нужно ли. Стоит ли. Прохладное дерево освежает лицо, когда она прислоняется к нему лбом, не зная, что делать дальше. Маль ясно дал понять, чего ожидает от неё прямо сейчас. И снова эта фраза. Не знает. Она почти ничего не знает о нём, кроме тех обрывков, что успела услышать за проведённые здесь недели. И этого ничтожно мало — совершенно недостаточно, чтобы суметь найти правильный подход и не обжечься. Считать себя пленницей этого дома было ошибкой, но ещё бóльшей ошибкой было жить с ним и нисколько не узнать его — их. Теперь она знакома с историей близнецов, но о том, что творится в их сердцах ей не известно. Повернувшись к выходу спиной, Вики скатывается по стене вниз, усаживаясь обнажёнными бёдрами на пол. Вытягивает ноги, подняв голову к потолку. Спать теперь совсем не хочется.

Если бы было возможно хотя бы на миг — на короткое мгновение — раствориться — взять и исчезнуть, растаять, словно и не существовав вовсе…

Она не понимает, как в этом месте возможно жить. Некоторые поселенцы ведь остаются здесь по собственной воле, не желая покидать культ. Неужели они не чувствуют витающего в самом воздухе отчаяния, будто от роду поселившегося в этих землях? Неужели не ощущают запах крови всех жертв, полëгших костьми из-за несправедливой судьбы? Неужели они настолько ослепли от всеобщей жестокости, что теперь не представляют иного мира? Потому что Вики прожила здесь меньше месяца, и ей уже кажется, что она мертва. Если не физически, то духовно.

… то она ни в коем случае не отказалась бы от такой возможности.

Указательный палец непроизвольно скользит вдоль гладкой поверхности пола, вырисовывая невидимыми красками очертания одного из домов, в котором когда-то жила — в котором сейчас до сих пор живёт её отец. Постепенно перед глазами вырисовывается гараж с автоматическими воротами. Фасад свежего лимонного цвета. Белоснежная черепичная крыша. Округлое крыльцо с небольшой уютной зоной для летних посиделок на воздухе. Входная дверь, украшенная витражом, изображающим солнце и луну, прячущихся среди пушистых облаков. Цветочные горшки с ярко-розовыми, нежно-сиреневыми и бледно-зелёными гортензиями, расставленные на веранде. Представляя, как однажды вернётся туда, Вики не может сдержать слабую улыбку, окрашенную грустью. Хотела бы она снова пройтись по мягким коврам, разложенным по всему дому. Вдохнуть родной и такой любимый сладковатый запах давно знакомых стен, украшенных её собственными картинами — каждая в особенной рамочке за стеклом. Некоторые она рисовала ещё учась в средней школе, другие уже в университете. Одни с кривыми, ещё не оформленными линиями и без собственного стиля, последующие, наоборот, исходящие из одной серии полюбившейся темы. Посмотреть как отец заботливо ухаживает за каждой из них и еженедельно протирает стеклянный защитный слой от пыли пушистой перьевой метёлкой. Услышать гул работающего с утра до самой ночи телевизора в гостиной. Упасть на плюшевый диван с упаковкой острых чипсов или карамельного попкорна в руках и смотреть весь знойный летний вечер какую-нибудь глупую программу по телеканалу, пока тело обдувает медленно крутящийся вентилятор, тихо жужжащий на фоне. Хотела бы Вики лежать там до поздней ночи, ощущая, что всё ещё впереди. Что жизнь только начинается, и некуда пока торопиться. Или как раньше позвать нескольких подруг, чтобы ради интереса погадать на картах на закате или поиграть в настольную игру, в конечном счёте поругавшись из-за невнятных правил, чтобы когда солнце сядет, выйти гулять по свежей улице, обсуждая всех и вся. Послушать рассказы девочек и недавние сплетни, ведь кто не любит сплетни? Только скучные, чересчур правильные по жизни люди, с которыми трудно найти общий язык. А потом вернуться под утро, выслушать очередной уставший вздох отца, который больше даже не пытается убедить её приходить пораньше, ведь она уже достаточно взрослая и вряд ли станет следовать нравоучениям своего старика. За что она любила его ещё больше. Ведь он прекрасно понимал её и никогда не давил. Не ругал, не наказывал. Поэтому Вики выросла бунтарной, но совестливой. Именно поэтому он был для неё всем — маленьким миром, ради которого стоит жить. Ведь потеряв и её, он совсем ослабнет. Хотя бы сейчас он не беспокоится о ней и думает, что всё прекрасно. Что его дочь живёт свою лучшую жизнь и ежедневно устаёт от присмотра за чужими громкими и шумными непоседами-детьми в летнем лагере. Что она не звонит ему просто потому что телефоны были сданы ещё в начале смены и урвать время трудно даже на отдых. Он спокоен и уверен в её счастье, даже если на деле всё совсем иначе. Даже если единственное, что сдерживает Вики от отчаянного крика, переходящего в надрывный плач — Маль, которому сейчас самому плохо и без её истерик. Даже если хочется рвать на себе одежду, выдирать клочьями волосы, царапать кожу до крови, лишь бы избавиться от смеси страха, безысходности и бесконечного одиночества. Прижав пальцы к глазам, Вики совершает судорожный вдох. Она устала. Смертельно устала.

* * *

Жар пышет внутри тела, что словно горит на солнце. Липкий пот катится по шее вниз, вторя другой капле, что прокладывает путь вдоль виска, спускаясь на и так влажную наволочку. Вики ворочается, двигает ногами, силясь распинать окруживший и опутавший её нагретый душный кокон. Наконец проснувшись, она первым делом сбрасывает с себя одеяло, оставляя его на пустой стороне постели, и приподнимается на локтях над подушкой. Потные волосы липнут к плечам и спине, щекоча кожу. Не найдя силы встать полноценно, Вики падает обратно, проводит ладонями по лицу, будто избавляясь этим жестом от сонливости. Она даже не помнит, как добралась до кровати вчера. Но, вероятно, её мозг тогда совершенно отказывался думать, иначе она бы не стала укрываться до самой макушки. Надо вновь возыметь привычку оставлять бутылку холодной воды на ночь у постели — сейчас было бы очень кстати смочить пересохшее горло. С улицы доносится задорное пение лесных птиц, но они нисколько не радуют. Как и вместе с радушными лучами солнца, пробирающимися прямо в комнату, приходит тошнота, возникающая в глубинах груди. Вики с отвращением смотрит на тонкие полупрозрачные занавески, пропускающие свет. Прошлые плотные шторы были порваны монстром во время нападения — ещё одна из вещей, которую парням пришлось заменить. Биение сердца вдруг ощущается в самых пятках. Бонт. Она не хочет верить, что случившееся является правдой, а не очередным временным кошмаром, который бесследно растворится после пробуждения. Как он сейчас? Где? С кем? В голову лезут самые разные мысли, и каждая из них страшнее предыдущей. Он там один. Ждёт своего спасения или смерти. Имеющий лишь одну надежду в виде брата, на которого без раздумий положился. В руки которого вручил собственную жизнь. И единственное, что ему остаётся — считать дни, а в последствии и часы до решающего момента, лишённый возможности самому вершить свою судьбу. Всё кажется сном, за которым Вики наблюдает издалека. Она едва ли ощущает собственное тело, когда поднимается с кровати, как и после, умываясь ледяной водой над раковиной. Реальность размывается. Границы плавно стираются — почти незаметно. В прошлый миг ты стоишь твёрдо на земле, а в следующий уже проваливаешься в бездонную яму и летишь камнем вниз. Спустившись на первый этаж, она не находит в доме никого. Но искать больше некого. Кроме него. Блестящая чистота давит хуже чем тиски. В этом нет ничего приятного глазу или душе — только неестественная пустота, сродни больнице. Нет, не больнице. Хоспису. Куда привозят умирать. Последний путь перед самым концом. Не найдя смысла в попытках занять себя чем-то, ведь всё ведёт к унынию и тревоге — от них не избавиться никаким полезным делом ровно до тех пор, пока не настанет «судный день» — Вики садится, укладываясь щекой на поверхности стола напротив оставленной специально для неё тарелки с ещё не успевшей остыть сладкой кашей. И ждёт. Того, с чьим присутствием больше не станет легче. Но она будет сидеть, словно верная собака на цепи, не представляя иных действий для себя. В голове пустота точно как и в желудке, что подозрительно молчит ещё со вчерашнего вечера. Она не хочет и даже не станет заставлять себя есть до тех пор, пока не скрутит от боли живот. Её тошнит от всего: от запаха еды, от ноющей боли в голове, от жизни. Она не должна так цепляться за них. За тех, кто ей почти никто, если логически рассудить. Дружба вырабатывается месяцами — упорным трудом с обеих сторон. Влюблённость окрыляет и поселяет в сердце радость; при встрече с объектом обожания должна появляться лёгкость. А для любви слишком рано. Если к Бонту Вики испытывает сочувствие, ведь он вовсе не плохой человек. То к ситуации с Малем не приходит никакого иного слова, кроме… …зависимость. Вместе трудно, но по-отдельности ещё хуже. И, казалось бы, в подобных отношениях всегда один должен быть абьюзером, в то время, как другой выступать в роли жертвы. Но у них даже здесь всё непросто. Неправильно. Совсем не как у всех. Вики не знает сколько проходит, даже ни разу не взглянув на часы, висящие на стене; может быть, час или больше, когда Маль возвращается. Он не говорит ни слова про так и не тронутый завтрак. Наверняка и сам не смог засунуть даже кусок в горло утром. Лучше не стоит спрашивать, где он был. Докучание вопросами может ухудшить царящее хрупкое понимание. И тогда он совсем закроется от неё. Короткий и чёткий план давно обсужден — каждый из участников помнит его наизусть. Поэтому Вики молчит, не найдя повод поговорить. Вернуться бы в самое начало. Где он был просто похитителем. А она просто девушкой, пытающейся выжить. Без многозначительных взглядов, без терзающей душу недосказанности. Туда, где они по-настоящему были друг другу чужими. Тишина растягивается на часы. Ночуют они снова в разных комнатах, так и не сумев ничего сказать друг другу. Такими темпами её уже ставший тихим голос однажды и вовсе пропадёт. Но Вики не лезет к нему: понимает, что не нужна. Не сейчас. Ночью вдруг становится холодно. Ноги мёрзнут даже после того, как она заворачивает их в одеяло, поверх которого лежит вторым слоем плед. Было бы гораздо проще согреться будь рядом вечно тёплое тело Маля, что по привычке прижало бы её к груди. Когда-нибудь это закончится. Обязательно закончится. Утро встречает проливным дождём. Не приносящий ни капли радости из-за обстоятельств пейзаж за окном окрашивается в унылый серый. И только листва на деревьях и трава на земле, мокрые от воды, получившие свою долю свежести — зелёные, яркие. Через восемнадцать часов всё решится.