Sapere aude/Дерзай знать

Чиркнув спичкой по коробку, Маль подносит тонкий, беспокойно колышущийся даже от слабого дуновения дыхания, огонёк к концу сигареты, которую неряшливо зажимает передними зубами. Гадкая на вкус, но расслабляющая нервы горечь постепенно, плавно обволакивает горло. Две небольшие коробочки отправляются обратно в щель между коричневым металлическим листом профнастила и поперечной балки. Он уже давно бросил, да и никогда не имел привычки постоянно курить. Это не то, без чего он не может жить. Заначка только на случай. Такой, когда справиться непросто. С эмоциями, проблемой, переживаниями. С прошлым. Прохладный вечерний ветерок треплет короткие чёрные волосы на голове и охлаждает разгорячëнное от раздражения из-за недавнего спора лицо. Бонт прав, решив поведать Вики цельную историю без утайки — он не может с этим не согласиться. Однако он против того, чтобы вываливать тонну шокирующей информации сразу после… нападения. Для начала она должна была принять правду о вендиго, осмыслить это и уложить в сознании. Справиться со спасением за мгновение до ужасной смерти. Потому что он помнит, как сам с трудом пытался смириться с новой жизнью, отнюдь не сочувствующей к двум мальчишкам. Той жизнью, что за одну ошибку отняла у них всё в наказание. Ибо на чужих ошибках никто не учится. Они были детьми. А ответ получили как взрослые. Судьба не разделяет на старших и младших, и покусившихся случайно или намеренно на давно расписанный ею ход событий ждёт соответствующая расплата. Насколько важны были те близнецы, на след которых вышел вендиго из-за маленькой шалости, что они сами заняли их место и потеряли единственных, кто действительно мог оградить их от всего. А затем… Если бы не та остановка на светофоре. Если бы отец не вышел из машины, за дурацкой игрушкой, то каратель — палач культа, проезжающий по встречной полосе даже не обратил бы внимание на их неприглядную машину, сливающуюся с остальными. У них был шанс. Но каждое решение, даже малейшее, безобидное, направленное на помощь имеет последствия. Беспощадный рок, обрамлëнный красивым названием. Эффект бабочки. Тогда Бонт крепко спал в машине, поэтому он даже не знает о встрече, что предрешила их общее будущее меньше, чем за минуту. Судьба трёх жизней стала связана между собой с того самого момента. Той нитью, что не разрушит ни один ритуал. Он пытался изменить это, обыграть в карты судьбу, пряча лишний козырь в рукаве, утопая в собственной самоуверенности и забывшись против кого играет. И когда всё было почти готово, когда жизнь складывалась так, как было нужно ему, противник напомнил зазнавшемуся всего лишь человеку его место. Увидев то же лицо во второй раз, Маль понял, что проиграл. Что вслед за ней придёт неизбежное. То самое, что он старался не допустить. Понял, что бежал от судьбы, наступающей ему на пятки. Увидев Вики, он хотел сдаться. Без боя отдать всё, за что боролся всю жизнь. Сил на новый план не было. Времени тоже. Обычный обряд на задабривание духов для лучшего плодородия превратился в первый из Великой тройки. Он сам не ожидал от себя такой импульсивности, когда всё должно было начаться будущей зимой. Никто не ожидал, даже Бонт. Благо он сразу же подыграл. Но ударом это стало для всех. Особенно для тех, кто боролся вместе с ним. Ведь это означало начало конца. Которое он положил сам.

***

Чувства вины не было. Как бы страшно ни было в ту ночь, тайный и закрытый ранее мир притягивал к себе все его мысли. Они могли пострадать, могли умереть всей своей дружной компанией в том сыром подвале, полном пыли, паутины и ползающих повсюду мокриц. Но Маль снова и снова упрямо возвращался к облику кровожадного монстра из чащи, воспроизводил его в воспоминаниях: все детали, которые мог упустить в панике. Его не пугал сам монстр, его приводило в дрожь то, что он был готов к нему пойти. Прямо в объятия смерти. Он не знал, почему, не понимал болезненного навязчивого желания вернуться. Встретиться лицом к лицу. Это было неправильно. Безрассудно. Опасно. Но с того момента он больше не мог думать о другом. Сердце застывало каждый раз, когда взгляд падал на мрачный лесной простор. Словно вот-вот, услышав его молчаливый зов, оно медленно выйдет из чащи, найдёт, нагонит. Завершит начатое однажды. Первую ночь — остаток ночи, Маль лежал в холодной постели, ещё не успевшей нагреться от его пышущего жаром после бега уставшего тела. Взгляд устремлëн в вверх, но не сосредоточен ни на чём. Ни качающиеся на тонких ниточках, вырезанные из картона и раскрашенные ярким жёлтым, звёздочки, приклеенные скотчем к потолку, ни жирная чёрная муха, назойливо жужжащая и бьющаяся о потолок — ничто не привлекало внимание, безраздельно отданное вспыхивающим перед глазами страшным картинкам. Что если бы оно догнало их? Некоторых разорвало и съело бы на месте, а других утащило бы в своё логово, оставив на запас? Вероятно. Выходит, они отделались лёгким испугом, когда на кону стояло гораздо больше, чем просто ссадины на коленках, корочки от которых так интересно сдирать. Сердце до сих пор бешено колотилось, пальцы то холодели, то вдруг обратно нагревались. И его самого бросало то в жар, то в холод. Сев, Маль свесил босые ноги с кровати. Тихо шлепая по деревянному полу, подошёл к окну, отдëрнул занавеску. Залез на подоконник. И смотрел. Долго, вдумчиво, пытаясь увидеть то, что раньше не замечал. Ещё один кусочек тайны, что прячется под самым носом. Но каждая последующая ночь встречала пустотой. И горящие кровью глаза в пучине мрака ему встретились только через годы.

***

Сделав последнюю затяжку, Маль тушит почти целую сигарету о деревянные перила, огибающие небольшую террасу. Дымящийся, ещё тёплый окурок бесшумно падает на протоптанную тропу. Топор торчит из широкого пня для колки дров, пока за его отшлифованную до блеска рукоять не хватаются сильные пальцы, запросто выдëргивая лезвие из древесины. Закинув единственное оружие на плечо, он закрывает за собой калитку. Никакие монстры не страшны, когда знаком с ними давно. Уязвимые точки полностью изучены, слабости известны. Он знает, как их приманить, ещё лучше умеет от них избавляться. Это приятно — иметь возможность уничтожить собственными руками существо, которое создано с единственной целью. Убивать. Что порождено голодом, и обречено испытывать его всю свою вечную жизнь. Чьи силы в десятки раз превосходят человеческие. И победить, несмотря на превосходство врага. Вендиго одиночки. С себе подобными никогда не ладят. Готовы перегрызться друг с другом за добычу. Однако это вовсе не значит, что за одним в поселение не потянутся и другие. Особенно сейчас. Когда все дороги радушно открыты. Края рубашки развеваются на ветру, но Маль даже не думает её застëгивать. Зачем? Если скоро снова переодеваться. На самом деле связь с духами предков или других существ не зависит от материала штанов на тебе. Это просто правила, бесполезный обычай, чтобы хоть что-то напоминало о корнях — истоках культа. Что они живут на священных землях, омытых кровью. Что пьют чистую воду, едят сытное мясо и дышат свежим лесным воздухом благодаря древней Великой жертве. Именно так каждый раз объяснял ему вождь надобность наличия традиционной одежды во время сеансов и обрядов. Однако логично связать тряпьë и благодарность предкам Маль никак не мог. Громоздкая даже для его высокого роста дверь открывается почти бесшумно, впуская незваного, но горячо ожидаемого гостя. Несмотря на то, что причина, по которой он заявляется ночью на порог особняка Шепфамалума заключается в докладе о нападении вендиго на Вики, Маль уже знает, что вождь не отпустит его просто так без очередного «сеанса» общения с духами. Поэтому он сразу отправляется вперёд по длинному коридору, мягко ступая ботинками по всё той же алой дорожке, распростёртой по всему дому. На стенах висят уже давно знакомые трофеи после охоты и шаманские атрибуты. Один из них — рамочный барабан ручной работы. Его работы. Из натуральной кожи обтянутой поверх гнутого дерева, с кровавыми символами — безусловно, из его крови, — поверх мембраны. Он сделал его под чёткой инструкцией вождя и с тех пор никогда им не пользовался. Когда Маль одёргивает в сторону тяжёлую занавесь из сшитых друг с другом оленьих шкур, шагая во мрак ритуальной комнаты, он уже знает, что он осведомлён о его присутствии. Он всегда чувствует, когда к нему кто-то приходит. Всегда. Словно он слился со своим особняком в единый организм. И тот, кто переступает порог его дома, вступает в само его существо. Маль выдумал это ещё в детстве, чтобы хоть как-то скрасить своё почти ежедневное пребывание здесь по несколько долгих часов. Сейчас же он понимает, что то бессмертие. которое дарует обряд солнцестояния вождю, даёт свои плоды. Но и в ответ забирает не меньше. Остановившись напротив высокого винтажного комода, возраст которого больше его собственного, он поднимает раскрытую ладонь и плавно проводит ею над длинными чёрными свечами. Фитили поочерёдно вспыхивают друг за другом. Маленькие рыжие огоньки тянутся ввысь, к теплу руки, щекочут кожу и покорно пригибаются обратно. Это место силы, скопления духов, одна из их редких остановок на бесконечном пути. Потому природа и слушается его здесь, в поселении. Весь лес — сплошное полчище душ умерших, и за его пределами привилегии уменьшаются. Маль не занимается расточительством накопленного годами, предпочитая держать в себе заслуженную силу в ожидании подходящего случая, когда её наличие будет необходимо. Например, как вчера… У него было время научиться увеличивать собственную выносливость и физические показатели помимо накачивания мышц гантелями или штангой. Не настолько, чтобы разорвать монстра голыми руками, конечно. До такого ему ещё далеко. Он получил эту возможность, когда впервые перешагнул порог этого дома. В тот день. В тот первый опыт общения с духами. Удачного. Что великая редкость для несмышлёного новичка, впервые нырнувшего в потусторонний мир. Если бы у него ничего не получилось, как и у Бонта, Шепфамалум наверняка нашёл бы себе других близнецов-марионеток, навсегда отстав от них.

***

— Проходи, юнец. — вождь держал его за плечи, вцепившись в толстовку длинными пальцами, не видимые за тканью его накидки. Маль гадал, почему он прятался за этим почти комичным балахоном, почему скрывал всё тело под струящейся чёрной тканью. Что за секрет он хранил там? Серую кожу мертвеца с трупными пятнами? Кости, не обтянутые мышцами и кожей? Определённо что-то, что не будет приятно глазу простого человека. Хотелось скривиться, сбросить ладонь с себя. Он не трус, не убежит. Ощущение, будто он находился в объятиях умирающего старика, разве что не было неприятного, плохого запаха. Но это не значит, что его не было совсем. Этот дом — он — пах как свежий дождь, как мгновение перед ударом молнии, как нечто сильное, мощное. Что-то, над чем не подвластен обычный смертный. Но Маля это не страшило. Он приглашён сюда не просто так. Плотно закрытые шторы, полумрак комнаты, обилие свечей, расставленных прямо на полу вокруг невысокого круглого стола — казалось, будто всё в комнате пыталось передать атмосферу таинства, загадочности. Словно логово уродливой старухи-ведьмы из детских сказок, которая поедает детей, случайно забрёдших к ней, или забирает их себе во служение. Но Маль уже вырос из этих цветных книжек с красочными иллюстрациями. Шепфамалум подтолкнул его между лопаток к меховой подушке на полу. — Садись. — Пока Маль складывал ноги по-турецки, пытаясь не запачкать обувью чужое имущество, он прошёл к столу и встал перед ним. За его высокой узкой спиной невозможно было разглядеть почти ничего, будто сама тьма опускалась на те места, которые вождь хотел скрыть от любопытного взгляда. Говорил, не оборачиваясь, его руки двигались, что-то делая над своеобразным алтарём, пока глубокий голос отдавался тихим вибрирующим эхом от стен. — Слышал ли ты о коренных ведьмаках этих земель, юнец? Твои родители не могли не рассказать тебе об этом, особенно по причине того, что дом, в котором ты живёшь, улица, на которой играешь со своими друзьями, и лес, в который ты рискнул пойти вместе с остальными ребятами минувшей ночью — родовое гнездо древних индейских шаманов. Твоих далёких предков, между прочим. Ты знаком со своими корнями? Маль рефлекторно мотнул головой, забыв, что вождь не видит его лица. Он прочистил горло, собираясь ответить, но Шепфамалум опередил. У него же нет глаз на затылке? — Они совершили большую ошибку, решив утаить от тебя правду, мой мальчик. Возможно они полагали, что тебе ещё рано знать, и выжидали, когда придёт подходящее время, желая рассказать самостоятельно, но истина любит всплывать в удобный только ей самой момент. Поэтому судьба даровала эту честь мне, и я с удовольствием поведаю тебе о том, откуда ты родом. — Вождь наконец обернулся к нему и присел перед ним на корточки так, что прорези для глаз в оленьем черепе были напротив лица Маля, но как бы сильно он ни старался, единственное, что можно было различить — это абсолютная чернота. Он сглотнул, смотря в пустые дыры. Мороз побежал по плечам как вьюга январской ночью. Пробирая до самых костей, вызывая только одно желание — съёжиться, накрыться одеялом с головой и спрятать нос. — Давным-давно, задолго до твоего рождения, рождения твоих родителей и их родителей, тысячелетия назад, на каждом из континентов были свои монстры, порождённые самими же людьми — подлыми предателями, которым чужды мирские ценности. Пролившие кровь друзей или собственной семьи, они утеряли всё человеческое, что в них было. В Африке таких звали Айгамучаб, в Японии — Гаки. Сейчас в каждой стране у них свои имена, свои истории появления. Но зародились они от одного. Голода. И их проклятие: испытывать его вечно. Шепфамалум взял одну его руку в свои, распрямил пальцы, открывая бледную ладонь. Кончик длинной толстой иглы из позолоченного серебра сверкнул в огненных бликах десятка свечей. — Но на наших землях эти чудовища известны как Вендиго. Маль крупно вздрогнул, когда остриё воткнулось в середину «линии жизни». Капля крови выкатилась наружу. Которую вождь тут же собрал в небольшую круглую колбочку и плотно закрыл пробкой. А ему оставалось только переводить взгляд с собственной ладони на высокую фигуру, снова удалившуюся к столу. Холодные пальцы надавили на едва заметную шишку. Слабые импульсы пробежали вдоль всей руки и отразились обжигающей волной, отчего он весь нахмурился. Такого быть не должно. Он уже сдавал кровь из пальца и не раз натыкался руками на острые предметы, но ни один из уколов не вызывал стойкое ощущение, будто одна часть его тела стремительно нагревается и вот-вот покраснеет, сварится как рак в кипящей воде. Не прошло и минуты, как глаза стали сухими, воздух — колючим; приходилось часто моргать, тереть глаза, пытаться вытащить застрявшие песчинки, которых и не было. Что с ним? Могла ли иголка быть пропитана ядом, как в новых блокбастерах, на которые их втихаря от матери водил отец? Таким, что вызовет медленную и мучительную смерть или быструю, но не менее гуманную. Словно болезнь. С высокой температурой, тошнотой и головной болью. Яд или нет — Шепфамалум с ним что-то сделал. Вот мудак. Голова безвольно опустилась, мышцы будто перестали её держать. У него уже начинает отниматься тело, да? Не мертвеца, так инвалида? Великолепно. Маль посмотрел на него исподлобья, упрямо сосредотачивая взгляд, но больше не слышал ни единого слова. Будто одного из них засунули под воду, пока другой находится на суше. И тонет здесь вовсе не вождь. Нет, он не заткнулся, он точно не мог остановиться на полуслове, когда говорил о лесных монстрах с невиданным благоговением. Скорее Маль сам оглох, чем этот старикашка перестал бормотать свою «правдивую» чушь. Уже знакомый голос прорезался сквозь невидимую звукоизоляционную толщу только когда Шепфамалум снова присел на корточки рядом с ним. Хотелось закрыть уши и погрузиться обратно в благую тишину. — Духи передают информацию ритмом, будь то песни или стихи. Но общение с ними — очень трудоёмкий процесс, который требует не только умственных, но и физических затрат, ты должен это запомнить на всю жизнь. Поэтому если ты устал, если твоя голова полна посторонних мыслей — они могут не выйти к тебе на связь, посчитав, что либо твоё тело не выдержит сеанса, либо твой разум не услышит их голос. Впрочем, древние духи могут быть довольно громкими, но они могут навредить даже опытному шаману. А теперь, не сопротивляйся, юнец, и пей. Водянистая жидкость с плавающими кусочками трав в серебряном кубке, приближающаяся к его рту, ничуть не внушала доверия и не вызывала никакого желания попробовать на вкус. Маль плотно сжал челюсти, молчаливо отказываясь принимать эту дрянь. — Выпей. Это очистит твой разум. — Смотрел он в ожидании, а затем повторил тоном, не терпящим возражений. — Пей. Здесь нет недругов, я не стану тебя травить. Без сомнения, он его не отравит. Уже отравил. Незнакомый аромат приближался к носу, как и чаша к губам. Он попытался отвернуть лицо в сторону, но тело не слушалось его больше. И стоило Шепфамалуму лишь слегка надавить на жевательные мышцы, как его рот открылся сам. Горькая жидкость хлынула в горло. — Отвар пойдет тебе на пользу. Ты ещё поблагодаришь меня. — Вождь погладил его волосы, выливая последние капли отвратительного пойла на язык. Поблагодарит? Да он бы выплюнул весь этот травяной чай прямо на уродский череп, напяленный на его скрытую рожу. Комната медленно плывёт вокруг, пол кажется вовсе не твёрдым, а проваливается словно мох на болоте, несмотря на то, что он сидит. Левая рука похолодела, правую бросило в жар, место укола ещё пуще зажгло. Золотистый узор на красном ковре смешался из витиеватых листьев и цветков в сплошные круги, напоминая рябь на воде. Нет, это и вправду вода. Озеро, окрашенное ало-рыжими лучами закатного солнца. Оно плавно спускалось, стремительно склоняясь за пустой горизонт, прямой словно начерченная по линейке линия. Небо окрашивалось чёрным, за спиной наступала тьма. И когда последний луч угас, мрак окутал мир. Считанные секунды, но по ощущениям миновала целая вечность. Маль неуклюже поднялся на ноги, что совершенно не слушались. Колени подогнулись, следом за ними лодыжка. Всё тело тряслось, напоминая осиновый лист на ветру. Опереться не на что, ни единой палки, камня — ничего. Пол неровный: маленькие мягкие бугры ощущаются через подошву. Наклонившись, на ощупь сгрёб в ладонь пушистую горсть. И вправду мох. Даже он пахнет лучше того, что в него влили. Огляделся. Ни единой звезды, ни очертания туч, заслонивших собою луну. Ничего. Даже озеро, которое было буквально под носом, вдруг пропало. Словно холодная сырая темница, стены которой можно найти только наткнувшись. Глаза никак не могли привыкнуть к темноте, поэтому передвигался мелкими шагами. Маль не знал где он. Что это за место. Не было даже приблизительных догадок. Шорох позади заставил обернуться. Но там ничего не было. Как и всюду. Возможно, показалось. Отчего-то он знал, что один здесь. Иначе он бы понял. Шестым чувством, интуицией или ещё непонятно чем — он бы понял. Узнал. Так вот. Он был один.

«…не …гу… иж-у»

Маль вздрогнул от невнятного шёпота в ухо. Взгляд беспокойно заметался по черноте вокруг. Былая уверенность рассеялась — рассыпалась в пух и прах. Голос не слушался. Был хриплым и тихим, поглощённым пустотой. — Кто здесь?! Ни единого эха в ответ. Значит, он не внутри закрытого помещения, но тогда где? Куда он попал? Где этот чёртов старикашка со своими хвалами для великих предков?

«-а… ов… мно… е»

Он обернулся в другую сторону, вслед за новым звуком, но не различил ни единого слова.

«…не лек… нбли-»

И снова.

«-тмо… х… в и-ке»

И снова. Маль сжал кулаки. Горький ком подступил к горлу, вызывая тошноту. Он собирался прокричать снова, воззвать к тому, что общалось бессмысленными, несвязными слогами, когда две большие руки вдруг толкнули в спину. Приземление на жёсткую поверхность вышло болезненным. Яркий свет ударил в глаза. Он выпрямился на уже более устойчивой опоре под ботинками, чем раньше, протирая глаза от размывающей взгляд пелены, чтобы осмотреть новое окружение. Та же комната: пустой стол, теперь уже без кубка, разложенных трав, иголки и прочего шаманского барахла. Погасшие свечи, от которых нисколько не пахло воском, что было в корне неправильно, ведь верхушки у них были ещё тёплые. Открытые шторы, но за высокими продолговатыми окнами вовсе не зелёный лес. Не было ни голубого неба, ни пения птиц. Лишь белый свет, что резал своей насыщенностью зрачки. И Шепфамалума тоже нет. Озираясь по сторонам, Маль осторожно вышел в коридор. Когда он с Бонтом пришёл сюда, здесь было много дверей. Теперь же осталась только одна — за его спиной. Ни комнат, ни навешанной атрибутики на стенах. Никаких звуков. Снова. В ушах звенело. Тишина словно белый шум в телевизоре забивала всё вокруг. И на этот раз она не была столь приятной. Воздух сухой, пыльный, спёртый. С каждым шагом дышать становилось тяжелее. Однажды он гулял вдали от дома, пока Бонт валялся в кровати с простудой. Маль искал место, где они могли бы устроить секретный штаб, о котором знали бы только они двое. И больше ни единой души. Ни взрослые, ни задиристый петух Люцифер. Он вышел из леса по тропе, которую часто использовали местные. Один. Бонт никогда не пытался выйти за пределы поселения без родителей, а он взял и вышел. То было знойное лето, и за тысячами деревьев было засеянное каким-то колосьями поле. Пшеницей, наверное. И Маль шел от столба к столбу прямо через золотистое море, что щекотало голени своими пушистыми кончиками. Сильный шквалистый ветер появился внезапно. Он поднимал своими горячими порывами столбы пыли, бросал ему в лицо, забивал горло, нос, глаза. Маль помнит, как бегом возвращался обратно, как дышать было практически невозможно. Как закрывал рот и глаза руками. Натягивал ворот футболки до самой переносицы. В тот день большая часть штата пострадала от ураганов. А их поселение нисколько не затронуло. Тогда он считал это чудом. Сейчас он понимает, что за всё была своя плата. Но ощущение вокруг точно такое же. Потому что дышал он так же хрипло. Был бы рядом Бонт… всë шло бы куда проще. Вместе они бы придумали, что делать и как выбираться отсюда. Он ходил к Шепфамалуму первый, но вряд ли он был здесь. Иначе вышел бы с выпученными глазами. Коридор за поворотом несколько изменился. Вдоль стен появилось множество дверей. Совершенно идентичных, находящихся всего в несколько метрах друг от друга. Маль сомневался, что за каждой из них могла находиться своя комната. Он провёл трепещущими кончиками пальцев по ручке одной из них, покрытой толстым слоем пыли. Рука осталась чистой. А грязь — нетронутой. Может быть, он уже мертв… Зашёл на «занятие» к сумасшедшему фанатику. И на что только надеялся? Тяжело вздохнув, пошёл дальше. Даже если и не жилец больше — особенно если не жилец — то ему незачем больше торопиться. Собственные шаги тоже не издавали звуков. Маль остановился. Топнул ногой. Затем ещё раз. Тишина. Попрыгал на месте, но ничего не изменилось. Только рука ныла настойчиво. Словно больной зуб, полный гноя, который надо выпустить. Поднёс ладонь ко рту: грудь двигалась, лёгкие раздувались и сдувались внутри, но он не дышал. Ни единого дуновения. Вот так быстро? Всё? Ни оконченной школы, ни первого собственного велосипеда, а не тайком стащенного отцовского из сарая — ничего? Короткая и скучная жизнь у него, однако, выдалась. Хотя…это должно было случиться ещё вчера. От острых когтей монстра и его длинных заточенных клыков. Ни одна дверь не поддавалась. Ничто не собиралось взаимодействовать с ним. Он не мог ничего поднять, сдвинуть. Да и, на самом деле, поднимать и двигать было нечего. Только длинный бесконечный ковёр. И стены. И двери. Безусловно. Мох в кромешной темноте предшествующего места можно было хотя бы оторвать. Он шёл и шёл. А коридор всё не кончался. Он чувствовал себя словно заблудший путник в бесконечной пустыне, что бродит по песчаным равнинам, вот только путник может хотя бы узнать время по солнцу. Маль же теперь лишён и этого. Он лишён всего. Жажды. Голода. Даже скуки. Стоит ли оно того? Так продолжалось десять минут, а может быть час. Он не пытался считать секунды или шаги. До тех пор, пока… Маль замер. Вдалеке совсем-совсем тихо, едва-едва слышно тихое пение, чередующееся с глухими стуками. Он ускорил шаг, торопясь, будто даже мгновение промедления, и оно исчезнет. Испарится и растает, как и всё живое до этого. Сорвался на бег. А звук всё ближе. И ближе. Пока наконец он смог различить слова.

Я не могу понять что я вижу.

Я брожу в темноте.

Не далеко и не близко.

Там, в горах, в леднике

Это не было похоже ни на привычные треки, крутящиеся на радио, ни даже на колыбельную, что поют родители своим детям. Маль затаил дыхание, когда за очередным поворотом в самом конце оказалась одинокая дверь. Старая, тяжёлая, не похожая на все другие. Та, что наверняка пронзительно заскрипит при открытии. Звук исходил оттуда — в этом не было сомнений.

Меня потянули за прошлым,

И ты шагнëшь вслед за мной.

Станешь ли побежденным?

Или покажешь яростный вой?

Сердце билось быстро. Совсем не в такт установленному ритму песни. Он не знал, стоит ли ему приблизиться или сначала дослушать до конца. Нескладная, напеваемая тем, у кого совершенно нет слуха. Но даже это казалось раем. Трудно было понять: мужской голос или женский, принадлежал он старцу или молодому. Защёлка отодвинулась сама, без чьей-либо помощи. Дверь начала медленно открываться, а пение становиться громче. Отчётливее. И Маль почему-то нисколько не боялся.

Гремя, придёт к тебе тьма,

До того, как зажжётся утренняя звезда.

Сурово встретит зима?

Или летний зной огласит запоздалая песнь дрозда?

Из прохода лился такой же белый свет, как и из окон в той комнате. Пол стал покатым, ботинки поскользили по ковру вниз, навстречу проёму.

Великой ночью выйдет сердце наружу,

И шагнëт за горизонт.

Туда, ближе к востоку.

Там, где солнце быстрее взойдёт.

Зажмурившись, Маль почувствовал, как пол под его ногами и вовсе исчез, а сам он провалился в яркую светящуюся пустоту, которая пробиралась даже сквозь плотно закрытые веки. И вдруг руку зажгло так сильно, словно к ней прижали раскалённый металл. Он закричал от боли и рухнул на пол перед вождём. А дальше всё происходило словно в тумане. Обеспокоенное лицо брата, ожидающего снаружи. Очередная бессонная ночь, проведённая в полудрёме. Закрывающиеся против собственной воли глаза, и волны ужаса, пробегающие вдоль позвоночника до затылка, от которых содрогалось всё тело. И так каждый раз, когда слабость накатывала на уставшее сознание, желая отдохнуть. Но страх был сильнее. Три дня прошли словно в аду. Его личном аду. Он не говорил никому, что больше не мог спать, не рассказывал о том, что произошло наедине с вождём. Это не было самым тяжёлым, потому что было ещё кое-что. Голос. Тот самый голос. Маль мог лежать в кровати, вяло ковыряться в тарелке с едой за обедом или же пытаться заняться делами, которые раньше приносили удовольствие, например, рисованием. Человечки у него никогда не получались, поэтому приходилось рисовать замки и драконов рядом. Это могло случится в любой момент. Оно начиналось резко и так же неожиданно заканчивалось. Пение. То вдали, будто бы за окном, доносящееся откуда-то с улицы. Либо же позади, даже если за спиной впритык находилась стена. Или вовсе шёпот в ухо. И всё одно и то же. Слова, которые он запомнил на всю жизнь. Он знал, что они всё понимали. Не Бонт. Родители. Эти взгляды, осознающие то, что он сам на тот момент осмыслить не мог, он не забудет никогда. А потом… в один момент они собрали все необходимые вещи ранним утром и посадили близнецов в машину. Как только тёмно-зелёная табличка с надписью «Darkwood Needles» оказалась далеко позади, голос пропал. Маль смог вздохнуть спокойно и забыться в бездумном рассматривании мимо проезжающих машин на встречке и пустырей, чередующихся с зарослями деревьев за незатонированным окном. Однако то оказалось лишь мимолётным облегчением — коротким затишьем перед бурей.

***

Духи уже давно не говорят с ним. Если раньше он мог слышать их, то сейчас, он уже забыл каково это: когда отвечают. Будто наказание за то, что он задумал. За то, что он собирается воплотить. И они затихли все разом, не выдавая его намерения даже ему. Но и не общаясь больше и с ним. Словно преподаватель на экзамене, который смотрит пронзительным взглядом, оценивает знания и умения. Так же и они дружно наблюдают за вновь осмелившимся прогнуть судьбу под себя. Не дают советы. Не помогают. Они взяли плату за молчание. Смотрят на спектакль, цена которого — жизнь. Жизни. Не только его собственная, но и ещё десятки других. Если все они умрут из-за него. Что-ж, вот тогда его ждёт кара небесная. Вздохнув, Маль тушит свечи, снова проведя над ними рукой уже более резко. Поднимается с колен. Неспешно переодевается, раздумывая над тем, с чего начать «докладную» Шепфамалуму. Ему не впервой лгать. Те же пыльные коридоры, в которых не бывает почти никого, кроме так называемой «верхушки». Эрагон. Семья карателей, включая их младшего наследника — Люцифера. Семья младших жрецов, которые проводят в поселениях небольшие обряды, те, что берут клятвы с новоприбывших. Ну и куда же без него и Бонта. Особняк Шепфамалума — единственное место в культе, где присутствие женщин не принято. Причина подобного запрета не известна даже Малю. Не то, чтобы он ломал голову над этим. — Я ждал тебя, жрец мой. — Раздаётся уже знакомый скрипучий голос, как только его нога переступает порог тронного зала, желание скривиться вспыхивает вслед за ним. — Давно же ты не навещал своего старика. Следуя старой привычке, Маль плавно опускается на одно колено перед каменным троном вокруг которого со всех сторон вьются ветви чёрного дерева, и наклоняет голову в почтительном жесте. Он уже давно не считает это унизительным, его эго никак не затрагивает преклонение во время каждой встречи тет-а-тет. В конечном итоге, он не льстит, лишь выказывает уважение тому, кто научил его многому, если почти не всему, что он знает. — Я принёс новости. — Выпрямляясь, смотрит в тьму под капюшоном вождя. — Той ночью в поселение проник вендиго. Пробрался в мой дом. Напал на Вики. Воздух в комнате заметно загустевает после его слов. Тишина становится слишком многозначительной, чтобы не понимать её смысла. Шепфамалум зол. Разочарован. Его любимец снова не оправдал его надежды и не оказался богатырём с божественными силами. Маль выжидает ответных слов, которые не заставляют себя ждать. — Она в порядке? — Почти. Остались неглубокие рваные раны на ноге. Ведьма уже сделала всё, чтобы они зажили в кратчайшие сроки. — Ты понимаешь, что мог потерять благословение? Наше благословение. — Шепфамалум кладёт руки, одетые в кожаные чёрные перчатки, на подлокотники трона и наклоняется вперёд, возвышаясь над ним. — Ты должен был хранить её как зеницу ока, защищать и делать всё, чтобы таких ситуаций не происходило, а за последние несколько дней её жизнь стояла под угрозой уже дважды! И в первый раз известие получил я вовсе не от тебя… Я доверил её тебе, Мальбонте, и где же теперь твоя клятва? Маль сжимает кулак, приподняв подбородок, ненамеренно заострив внимание на акценте, сделанном вождём в форме имени. Взгляд устремлён прямо в красные глаза, виднеющиеся из-под накидки, пока он сам пытается сохранить хладнокровие, слушая продолжение. — Не разочаровывай меня и не совершай больше таких промашек, иначе твоей супруге придётся сменить место жительства на более безопасное. А возможно даже и мужа, если ты не можешь предоставить ей должную защиту. Было бы у него достаточно сил сейчас… Но пока это будет просто прыжком мелкой мыши на кота. Маль кивает, принимая критику и понимая важность сохранности Вики. Не для Культа. В первую очередь для себя. Он не потеряет её. Никогда. Или же умрёт вместе с ней. В любом случае, у них будет одна могила на двоих. — Монстр мёртв. Я избавился от него. Охоту он не продолжит. — Обещание брату всплывает в памяти. Он сглатывает, ожидая, когда молчаливый гнев тирана утихнет, пока тот не начнёт воспринимать информацию уже более адекватно. — Но он успел вырваться в лес к тому моменту. Есть жертва. — Мальчик мой, ты решил окончательно взять на себя роль гонца гнусных вестей? Умер кто-то важный? — Лилу. После инцидента… покушения на Вики, она решила сбежать, чтобы спастись от наказания. Шепфамалум жестоко усмехается. — И кара сама её настигла. Бесчувственное чудовище.

***

Лето. 2011 год. Им четырнадцать. Тот самый возраст конца детской невинности. Лучшие годы ещё впереди. Организм перестраивается, появляется первая щетина на лице. Та самая, увидев которую однажды утром после умывания, понял, что уже не мальчик. Но ещё и не мужчина. Но ощущение внутри сразу стало иное. И в голове только одна мысль: взросление. И сразу захотелось начать соответствовать. Но начало роста растительности на теле — не последнее, что неизбежно подверглось изменениям в его теле. И после вечерних игр за компьютером перед сном в собственной комнате, появилось ещё одно регулярное занятие, из-за которого дверь начала запираться, а жалюзи на окне — опускаться до самого утра. Благо, в этом богом забытом месте всё же ловил интернет благодаря установленной на горе базовой станции, медленно, но лучше, чем ничего. Маль открыл глаза, услышав настойчивый стук в дверь. Взгляд обратился на электронные часы, стоящие на самом краю комода у кровати. Яркие зелёные цифры показывали половину двенадцатого. Вторая попытка исправить сбитый режим сна не увенчалась успехом. Вчера утром он просто выключил будильник и заснул дальше, сегодня же он даже не помнит, чтобы тот звенел. Разминая затёкшие от неудобной позы сна мышцы шеи, он слез с кровати, но в процессе зацепился ногой за перекрученное одеяло и грохнулся на пол. — Твою мать, — ругательство шёпотом слетело с языка. Маль поднялся, отпинывая одеяло в сторону и поднимая штаны со стула. — Уже встаю! Поправляя резинку на бёдрах, он наконец высунул растрёппаную голову в коридор, встречаясь взглядом с их новой матерью. Вместе со своим мужем, она взяла обоих братьев под опеку после смерти их биологических родителей шесть лет назад. Честно, когда его вместе с Бонтом запихнули в дом Ребекки и Винчесто, Маль даже не рассчитывал на то, что они уживутся вместе. Но только узнав о её собственной истории попадания в эту поганую глушь, он понял, что почти все в этом месте — заложники. Кто-то пришёл сюда по собственной воле, но теперь не может уйти. Потому что все узнали, что их ждёт за предательство. На примере их родителей. Близнецы не собирались портить жизнь супружеской паре, они хотели только дождаться уже более серьёзного возраста и зажить своей жизнью. Однако, сами того не осознавая, со временем начали называть Ребекку матерью, а Винчесто отцом. Почему? Возможно из благодарности. Вернее, так он хотел себя уверить. На деле же… Они даже чем-то похожи. Винчесто, как и отец был когда-то, мудрый, серьёзный, но вместе с тем добродушный, с такими же мягкими тëмно-карими глазами. Он так же носит бóльшую часть времени классические костюмы. Даже когда занимается домашними делами — на нём всегда брюки и рубашка. И Ребекка. Внешне. Светлые волосы. Голубые глаза. Невысокий рост. Заботливая, но несколько отстранённая. Как мама. Маль сонно протëр глаза, вырываясь из мыслей. — Отец просил покосить траву перед домом, ага, помню. Сейчас. — Он уже собирался закрыть дверь и хотя бы немного убрать разбросанный беспорядок перед завтраком, как высунулся обратно в проём, окликая мать. — А Бонт давно ушёл? С начала лета они устроились на подработку в автомойку у пригородной заправки вдоль трассы. Работа достаточно простая, порой среди клиентов встречались достаточно интересные собеседники. Так например один пожилой байкер с густой бородой и пиратским флагом на вишнёво-красном Харли-Девидсоне однажды настоятельно дал несколько непрошенных советов о том, как запросто закадрить любую девчонку, не прилагая особых усилий.

«Хороший байк, косуха на плече, пару смелых слов — и они все твои»

В общем, за первые три недели, он узнал много нового. Правда графики с Бонтом совпадали не всегда. Как сегодня, например, у Маля вообще выходной. Ребекка обернулась, держа в руках таз с мокрым свежевыстиранным бельём. — Он сказал, что вернётся к четырём часам. Маль рассеянно кивнул. — Ладно. Вскоре под забивающий уши шум бензинового триммера, обливаясь потом и прикрывая от палящего полуденного солнца плечи накинутой только на спину футболкой, потому что в ней почти сразу же становится жарко, он заканчивал косить неровно разросшийсягазон на первой половине участка. Вокруг стоял запах скошенной травы, который он на самом деле терпеть не мог. Щёлкнув тумблер, Маль аккуратно прислонил мотокосу к забору, в очередной раз ловя на себе взгляд молодой девицы лежащей с книгой в руках на подвесных садовых качелях с разбросанными подушками в приятной тени террасы у дома напротив. Её семья переехала в поселение всего три дня назад. Он наблюдал из окна, как новые жертвы обстоятельств заселялись в пустующую несколько лет жилплощадь. Маль не знал, кто жил там до них, но уверен, что дом потерял предыдущих хозяев не просто так. В этом месте ничто не происходит просто так. Тонкая фигура, прикрытая лёгким летним платьем-разлетайкой, длинные загорелые руки, выгоревшие на солнце русые волосы и большие глаза, что беспрестанно следили за ним. Маль выгнул бровь, как бы спрашивая, чего она пялится. Кричать вопрос через всю улицу не очень хотелось. Он с трудом сдержал желание заняться делом и избежать бессмысленного разговора, увидев, как она деловито спрыгнула с нагретого места и направилась к нему. Вместо этого вытер футболкой липкие капли пота с лица и шеи. — Ты просто садовник или живёшь здесь? — Девчонка остановилась с обратной стороны забора, прижимаясь к выкрашенным белым деревянным доскам грудью. Он похож на садовника? — Ага. Огородный жук. Незнакомка звонко хихикнула и протянула руку, широко улыбаясь слегка кривоватыми зубами, на которых стояли брекеты с салатовыми резиночками. — Я Лилу. Маль поднял зелёные руки перед собой, показывая, что ему лучше не стоит её трогать. Вдруг ещё случайно платье испачкает. Одежда от травы вообще трудно отстирывается. А виноватым он останется. — Будем знакомы. — Даже имя своё не назовёшь, жук?

***

— Когда я нашёл её, там уже почти ничего не осталось. Решил, что жителям сейчас лучше такое не видеть. Итак все беспокойные, из домов почти не выходят. — Маль отчитывается, опустив на мгновение взгляд. Шепфамалум знает о его жизни почти всё. Безусловно, он не менее осведомлён о долгой дружбе близнецов с Лилу. И не только дружбе. Поэтому приходится играть. Хотя скорбящий из него никакой, но и многого от него не требуется. Очередной плюс репутации хладнокровного и закрытого человека. — Сжёг останки на месте. Вождь долго смотрит на него, изучает, анализирует. Каждую реакцию, подёргивание ресниц при моргании, частоту дыхания. Он никогда никому не доверял. Но за годы обучения Маль всё же смог приоткрыть эту завесу. В конечном итоге, удовлетворившись увиденным, Шепфамалум откидывается обратно на трон и небрежно взмахивает рукой. — Полагаю, твой брат очень огорчён произошедшим событием. Приглядывай за ним, чтобы он не совершил глупых и необдуманных поступков из-за собственного горя. А теперь, ступай. И он не собирается спорить, тем более задерживаться в особняке дольше необходимого. После тяжёлой духоты внутри, выйдя наружу, Маль с удовольствием вдыхает свежий полуночный воздух. А на сердце неспокойно. Настолько, что каждый его трепещущий стук в глубинах груди — отдельный вид боли. Несмотря на последнюю безумную и опасную выходку Лилу, из-за которой пострадала и была на волоске от смерти Вики, объявлять о её смерти было тяжело. Да, она жива, находится в безопасном месте — куда более сохранном, чем всё это чёртово поселение. Раньше ему приходилось врать и не раз. Не договаривать, скрывать подробности, умалчивать важное. Но хоронить подругу… даже на словах. Маль встряхивает головой. Рука сама тянется к волосам, небрежно взлохмачивая их. Это для её же блага. И всё же проще не становится. И не станет. Потому что её имя для него не пустой звук. И сама она не просто соседская девчонка, с которой они провели весь пубертат. Он беспокоится вовсе не из-за того, что Лилу некоторое время находилась под его ответственностью как та, которая должна была быть их супругой. Она никогда не была для него просто бременем. То, что однажды впустишь в сердце — оттуда уже не уходит. Даже если чувства меняются. Человек всё равно остаётся. Воспоминания о нём или изменившееся настоящее. Что-то так и засядет внутри навсегда.

***

Близнецов всегда представляют как нечто неделимое, единое целое. Инь и Ян. Якобы они с момента зачатия уже имеют некую ментальную, космическую — сверхъестественную, не объяснимую ничем, связь друг с другом до самого конца жизни. Бесчисленное количество историй ходит до сих пор по миру о том, как близнецы, даже если те разлучены с младенчества, строят похожие судьбы, выбирают почти идентичных партнёров в качестве спутников жизни, не подозревая о том, что где-то, возможно на другом краю света, точно так же существует самый близкий родственник. Маль не верил в то, что если с одним из них что-то случится, то другой это почувствует даже за тысячи миль, но он не мог отрицать, что с самого рождения они были неразлучны. Спали в одной кроватке, мылись вместе, дрались за игрушки, которые не могли поделить между собой, учились совместно на дому, а после «несчастного случая» — уже в одном классе городской школы. Почти каждый день их жизней, близнецы начинали и заканчивали тоже вместе. За совместным завтраком, поедая половину содержимого холодильника. Или натыкались друг на друга в ванной, когда один уже заканчивал банные процедуры, а другой только собрался начинать. Вечером они могли рубиться в приставку до тех пор, пока приёмные родители не разгонят по разным комнатам, потому что уже слишком поздно. У них один день рождения, одно лицо на двоих, одинаковый, вплоть до дюймов, рост. Очевидно, что и первая влюблённость у них тоже была одна. И имя у неё было такое же короткое, как и у них. Лилу. Они дружили втроём уже два года. Достаточно мало, если сравнивать со временем знакомства с Люцифером. Но за этот промежуток узнали друг друга лучше, чем кто-либо. Лилу разделяла интересы обоих: мастерила с Бонтом тарзанку, пока Маля в очередной раз отправляли к Шепфамалуму на «обучение шаманизмом»; с ним самим она часто рисовала, даже пыталась научить его анатомии и построению портретов, но замки у него до сих пор выходили в разы лучше. И пока Маль молча думал, как подступиться к ней, как правильно показать — рассказать о просыпающихся в груди тёплых чувствах, как только его взгляд замечает её. Как поведать ей о том, что сердце бьётся где-то в животе, когда их глаза встречаются случайно даже на мгновение. Он не мог просто так выпалить, что она нравится ему, в самый обычный момент, пока они вдвоём могли, к примеру, ждать у крыльца дома, пока Бонт сбегает за деньгами, чтобы всем вместе сходить в кино. Зато Бонт мог. И он делал. Пока Маль, купив букет в цветочном по пути из пиццерии, в которую устроился в качестве очередной летней подработки, спешил обратно в поселение, раздумывая над фразой, которой позовёт Лилу на свидание, на телефон пришло короткое сообщение.

«Я с Лилу. До ночи. Прикроешь?»

Конечно, он прикроет. Скажет, что задержался на подработке, взяв дополнительную смену из-за неожиданно заболевшего коллеги. Или что-то в этом духе. Не в первый раз отмазывает. Сам он тоже не возвращался домой до позднего вечера. Только вместо того, чтобы быть на свидании с девушкой, с которой сейчас гулял его собственный брат, Маль сидел на самом краю деревянного пирса, опустив босые ноги в тёплую воду озера, пока кроссовки стояли неподалёку, и держал в руках небольшой букет полевых цветов. Из ромашек, диких синих ирисов и сухоцветов, обёрнутых в крафтовую бумагу и перевязанных красной атласной лентой. Маль медленно потянул за край банта, плавно развязывая гладкую алую полосу. Цветы рассыпались у него на коленях. Несколько упали с глухим плюхом прямо в воду. Отложив ирисы с жесткими стеблями и хрупкие сухоцветы в сторону, он взял несколько ромашек, ловко переплетая гибкие основания, вскоре к ним присоединилась третья, затем и четвёртая. Продолжая сосредоточенно плести венок, он в душе тайно надеялся, что это ничего не значит. Мало ли, может они оба снова задумали какой-нибудь дурацкий сюрприз, как в прошлом году на Хэллоуин, когда пытались нарисовать на лицах Фредди Крюгера и Самару Морган. Остановись эти двое только на гриме, Малю вместе с ними потом не пришлось бы отмывать ванну от чёрной краски для волос с фиолетовым подтоном, потому что, видите ли, Лилу блондинка, а знаменитая девочка из колодца — брюнетка. Может быть, они просто свалили в кино на недавно вышедшую комедию с плоским юмором, над которой даже стыдно смеяться. Может… Маль швырнул готовый венок в озеро, предварительно раскрутив его словно бумеранг. Однажды и на его улице наступит праздник. Если судьба не будет с ним ещё более жестока. Кажется, что козлом отпущения всегда будет именно он. Поставив мокрые ступни на пирс, он поднялся на ноги, подбирая с дубовых брусьев оставшиеся от разобранного букета цветы и сухую обувь, а затем побрёл обратно, так и ни разу не обернувшись на плавно качающуюся на мелких волнах ромашковую диадему. Однако вместо того, чтобы свернуть на тропе по направлению к дому, Маль направился в совершенно иную — противоположную сторону. И вскоре он уже был на подступах к раскидистой обширной поляне, что заполонили сорняки, пушистые одуванчики и другие полевые травы. А посреди поляны росло высокое дерево, чьи ветви царапали своими концами небо. Разделив ирисы с сухоцветами на две руки: по нечётному количеству в каждой, он положил пучки к подножию по разные стороны арочного дуба, у толстых величественных корней которого однажды произошло возмездие за намерение нарушить священные планы культа. Возмездие, цена которого — жизнь двоих людей, искренне желавших уберечь своих сыновей. И он в очередной раз клялся себе, что подобного больше никогда не повторится. Что в этом проклятом месте больше не погибнут те, кто пытался защитить своих близких. Он костьми ляжет, но выполнит обещание, данное в тишине одиночества. Бонт умеет жить дальше, отпускать прошлое. И со временем его чувства к Лилу переродились в настоящую любовь. У Маля же это никогда не получалось. Поэтому она навсегда останется его первой безответной влюблённостью. А пирс у небольшого озера с тех пор стал ещё одним местом, куда он порой приходил подумать наедине с самим собой. И уже через пару месяцев, в начале сентября, когда погода ещё солнечная, когда трава ещё зелёная и нет опавших рыже-золотых листьев на земле, когда не прошёл ещё запах лета, и воздух ещё тёплый. Он снова сидел на том же месте. Но на этот раз просто ждал, пока эти двое закончат получать свой первый опыт в их общем доме. К счастью, в комнате Бонта, а не где-нибудь в гостиной на диване — один из пунктов в заранее оговорённом устном списке. И пока Маль невольно задумывался о том, что происходило там — понял, что больше не ощущает по этому поводу ни обиды, ни разочарования, ни даже лёгкой грусти. Тем лучше. Либо же он просто пытался заставить себя так думать. Но копаться глубоко в себе и рыть могильную яму для собственных чувств он не собирался. Бонт пришёл довольный, бодро шагая по мостику с глупой улыбкой на губах. Из-под тонкого свитера на шее виднелись ещё бледные засосы. Руки засунуты в карманы брюк. Маль повернулся к брату, опершись ладонями позади себя, и выдавил самую нахальную ухмылку, на которую только был способен. — Огрешился, нечестивый? — Заткнись, — небрежно махнув, Бонт плюхнулся рядом с ним и сорвал торчащий из воды камыш, делая вид, будто всё его внимание сосредоточено на коричневом пуху, по которому он водил пальцами, друг за другом отрывая кусочки и бросая в воду. — Мне спрашивать ради приличия, или ты сам разболтаешь? — Всё прошло… нормально. — Нормально… — эхом протянул Маль с коротким кивком, некоторое время ожидая продолжения, однако тишина затягивалась, а рот его близнеца растягивался всё шире, — поэтому ты выглядишь как- Пытаясь отшатнуться в сторону, он поскользнулся, когда Бонт обильно плеснул ему в лицо ледяной водой из водоёма. Инстинктивно ухватившись пальцами за рукав брата, Маль потянул и его за следом за собой прямо в зелёное цветущее озеро. Бонт вынырнул, судорожно хватая ртом воздух и поправляя прилипшие ко лбу волосы. — Твою мать, как холодно. Яйца застудить можно. — Ты уж постарайся, — Маль подплыл ближе к лестнице, держась одной рукой за металлический поручень у ступенек, ожидая, когда Бонт взберётся первым. Затем и поднялся сам, стаскивая с себя насквозь мокрую кофту. — Иначе Лилу этому явно не обрадуется. — Теперь неделю будешь издеваться? Маль поднял глаза и стал выжимать одежду вслед за Бонтом. — И не надейся. Месяц. Не меньше. «Обещание» сдержал. Правда, в ответ получил подколов не меньше уже про то, что и ему самому давно пора присунуть кому-то. Присовывать он не хотел. Ему нужно было что-то: нечто сильное, яркое, неудержимое. Чтобы каждое невинное касание отдавалось дрожью в позвоночнике, а от взгляда глаза в глаза перехватывало дыхание. Он хотел, чтобы было невыносимо, оттягивать до последнего, истязать томительным ожиданием обоих, отчего блаженная близость оказалась бы истинным раем. Впрочем, так Маль думал, когда ему было всего шестнадцать. Со временем подростковые гормоны начали медленно спадать и перестали иметь над ним влияние. Ему было восемнадцать. Старшая школа закончена, экзамены сданы, документы в университет поданы, безусловно, с позволения Шепфамалума, который взял с Маля обещание, что он будет каждые три недели приезжать на одну спиритическую шаманскую практику, а после того, как получит диплом, вместе с братом вернётся в культ. Это был один из моментов, когда особое доверие вождя проявилось на свет, ведь покидать не то, что поселение, а целый штат для кого бы то ни было из жителей являлось невозможной, неисполнимой роскошью. Он отпустил обоих близнецов, но вместо того, чтобы уехать с братом и обучаться в одном из лучших университетов психологии, как того Бонт и хотел, он остался. Рядом с Лилу, которую отпустить Шепфамалум отказался. Бонт сделал свой выбор далеко не в его пользу, но Маль не мог винить близнеца в этом. Не мог и не стал. Не в его праве осуждать чужие решения. Тогда их дороги разошлись на долгое время. И каждый раз, когда Маль, выполняя долг, возвращался в культ ради нескольких часов практики с вождём, брата дома он так застать и не мог. Пока в один из визитов родители наконец не выдержали и не сказали, что Бонт переехал к Лилу ещё после смерти её родителей, когда Маль учился только второй месяц в Коннектикуте. Она была единственным, к тому же поздним ребёнком в семье, и Чарльз и Шарлин были уже совсем не молодыми, когда переехали в поселение. Последний год они часто болели, одна из таких болезней, как оказалось, и забрала их жизни. Он хотел отдалиться — Маль догадался сразу же. И подозревал о причине, поэтому позволил ему сделать это. Тогда-то и случилось первое лето, проведённое порознь. Благодаря подработкам в подростковом возрасте Маль смог себе позволить купить байк почти такой же, как у того весёлого старика с заправки, только чёрный, 2013 года выпуска. Сдав первую в своей жизни сессию, почти сразу же устроился барменом на ночную смену к одной своей новой знакомой, которая настоятельно просила его составить компанию женскому коллективу, потому что после заката приходят самые буйные любители выпить. И не всегда находятся другие посетители, способные разнять драку между нетрезвыми мужчинами или, тем более, отвадить от грязных предложений. Маль не был принцем на белом коне, но не мог отказать, к тому же, за хорошую зарплату. Большинство ночных смен висело на нём. Так и началась его новая жизнь. От заката и до самого утра на ногах за барной стойкой, разливая сотни алкогольных напитков в рабочие часы. Днём же он отсыпался, а в промежутках работал над первыми эскизами своего будущего дома. За первый курс, он, без сомнения, не научился всем премудростям архитектурного дела, но мог приблизительно зарисовать то, что желал видеть снаружи и внутри здания. Впрочем, в третий раз за одну смену, выпроводив из бара одного на голову отбитого придурка, который отстал только после того, как Маль на простом языке объяснил, что «нет» значит «нет» как от мужчины так и от женщины, и пригрозил полицией, оставив пару синяков на красной роже, Маль не мог не согласиться, что без него Анжеле, Лив и Джесс было бы весьма проблематично справляться с настойчивыми сталкерами. Поэтому решил остаться с ними до конца лета. В одну из таких ночей в самом разгаре июля, вытирая капли воды с бокалов, молчаливо радуясь тому, что кондиционеры удалось починить ещё днём, иначе в помещениях снова образовалась бы самая настоящая сауна, Маль услышал звонкий женский смех — мелодичный, заливистый, слушать который истинное удовольствие. Он не мог не поднять глаза в сторону входа. Невысокая, с облаком рыжих кудрей вокруг головы, в коротких джинсовых шортах и вязаном коричнево-оранжевом топе, не достающим своими краями до слегка округлого женственного живота, пока в пупке блестел серебряный пирсинг — она была олицетворением новомодного стиля бохо, которым пестрели все обложки популярных женских журналов на кассе в супермаркетах. Яркая, громкая. Она привлекала к себе внимание. И его тоже. Маль не сдержал ухмылки, продолжая натирать стаканы до блеска, смотря перед собой, когда услышал, как она вместе с тремя своими подругами устроилась за барной стойкой на высоких стульях, а не за одним из столиков в зале. Он пожертвовал частью своей зарплаты, сделав небольшой женской компании первые коктейли «за счёт заведения». И конечно, после этого поступка он показался молодым девушкам законченным джентльменом, стремление к образу которого он в себе никогда не находил. Не рассчитывая ни на что, угостил дам, подняв им настроение — вряд ли спаивание можно назвать поступком высоконравственного человека. К тому же, он просто бармен, а из барменов джентльмены были разве что в прошлом веке. Да-да, те самые, которых изображают одетыми в строгие фраки, подающими благородные алкогольные напитки в элитном заведении. Где те мужчины старой школы и он — в обычных чёрных джинсах и растянутой футболке, разливающий самое разное пойло всем подряд? Правильно, где угодно, но точно не здесь. По всей видимости небольшого угощения было достаточно для рыжей смешинки, так как, стоя у мотоцикла на рассвете и вытаскивая из-под сидения шлем, Маль, к своему удивлению, обнаружил, что эффектная незнакомка некоторое время ждала его в небольшом сквере неподалёку — на этот раз уже одна, сидя на скамейке и закинув ногу на ногу. Почему в нём вдруг разыгралась такая самоуверенность, что он решил, якобы она действительно ожидала окончания его смены? Она просто сразу же грациозно поднялась с нагретого места и направилась к нему. Не дальше по улице, не в супермаркет из единственной сети, которые работают круглосуточно. К нему. Намёк на гордость поднялся в груди, но Маль тут же затолкал начинавшее разыгрываться самолюбие обратно, с совершенно непроницаемым видом наблюдая за приближением девушки. За пять минут короткого разговора он узнал, что её имя Зори, что она учится на каскадёра, а также что у неё есть собака бордер-колли по кличке Блесс. Тоже рыжая. Этого было вполне достаточно для короткого знакомства, после которого они вместе ехали к ней на квартиру в центре. Маль специально прибавлял скорость — особенно на поворотах, чтобы она крепче хваталась за его торс. Нет, он вовсе не джентльмен. Джентльмен сначала пригласил бы барышню на чашечку кофе в тихое, уютное заведение, галантно поцеловал бы аккуратную руку на прощание, обворожительно улыбнувшись, на втором свидании подарил бы букет цветов — может быть белых роз, тюльпанов, а если бюджет позволяет, то даже пионов, и только после месяца-двух ожидания и регулярных невинных встреч позволил бы себе более интимные вещи. Маль же, только почувствовав тёплые влажные губы, оставляющие на линии его челюсти следы коричневой помады, пока он опускал кожаную сидушку на место, не стал церемониться. Тотчас развернулся всем корпусом, подхватывая Зори под ягодицы так, чтобы её ноги обвили его талию. — Повтори ещё раз. На каком этаже ты живёшь? — На выдохе спросил он между поцелуями, прижимая её к стене и останавливаясь на лестничном пролёте, позволяя рукам немного отдохнуть. — На третьем, загадочный бармен, — Зори водила пальцами по его нижней губе, открывая вид на ряд ровных зубов. Задумчиво протянула, сосредоточенно разглядывая, — тебе бы пошёл пирсинг, знаешь ли. Лабрет, например, с левой стороны. Я знаю хорошего мастера. — Пупок он тебе проколол? — Маль опустил взгляд, одновременно поставив будущую каскадёршу на ноги напротив входа в её квартиру. Отпирая ключами замок, она оглянулась с лукавой ухмылкой. — И пупок… и не только. Он выгнул бровь, ощущая, как предвкушение собирается в самом низу живота, и послушно перешагнул через порог, когда Зори потянула его на себя за ворот футболки. Она была хороша, чертовски хороша. И в повседневной жизни, частенько вытаскивая его на разные мероприятия, будь то рок фестиваль или походный тур с палатками. И, безусловно, в постели. Адекватно восприняв полное отсутствие опыта и желание познать взрослую жизнь, она научила его почти всему, что он знает и использует в личных целях сейчас. Все эрогенные зоны: и свои, и её. Различные способы доставления удовольствия девушке руками или без. Как правильно массировать, что следует гладить, а что — сжимать. В какой позе глубже проникновение, а в какой партнёрше проще позволить вести. Пользу согревающих или, наоборот, охлаждающих смазок. Всё было проверено на личном опыте. К слову, проколоты у неё были оба соска. С уверенностью можно сказать, что она была вторым наставником в его жизни. Ещё проще было сказать, что они встречались. Однако никаких глубинных чувств у них не было. Обоих удерживало простое удобство, хорошее времяпрепровождение и интересная компания. Что ещё было нужно двум вечно занятым студентам, не имеющим времени вкладываться в нечто большее? Да и не желающих ничего серьёзного. Это продолжалось целых три года, за которые Маль почти успел забыть, кто он, откуда и что его привело сюда. И за всё это время он больше ни разу не возвращался в поселение даже на оккультные занятия, регулярно посещать которые клялся. Будто он имел право. Будто действительно мог вычеркнуть прошлое из жизни. Даже если это значило, что он будет вдали от близких. Блаженное забвение длилось недолго. И судьба снова начала напоминать о себе. Сначала он просто стал хуже спать, аппетит значительно снизился. Появилась усталость, не только физическая, но и ментальная. С этим вполне можно было жить. Удивительно, но чтобы побороть в себе слабость, Маль решил стать сильнее. И телесно, и духовно. Поэтому он не придумал ничего лучше, чем отправиться на десятинедельное обучение солдатом резервной армии. Это было неожиданно для него самого, что уж говорить о Зори, которая сперва подумала, что он просто шутит. Нет, он не шутил. И уже вскоре его голова не была забита не догадками и тревогами о том, какое наказание свыше последует за стремление избежать возвращения. Возвращаясь измотанным изнурительными ежедневными тренировками в длинную палатку, предназначенную для временного проживания как минимум десяти человек, погружался в сон легко и быстро. Девять из десяти недель прошли хорошо — слишком спокойно. Последняя же задала жару. Буквально. Климат Коннектикута никогда не славился особой жарой. Да, летом порой в разгар дня температура могла достигать 77-82 градусов, и это было вполне достаточно для относительно комфортного существования. Вода успевала прогреваться, можно было спокойно посещать пляж, не имея высоких рисков словить солнечный удар. На десятую неделю службы в городе стояла такая жара, что без труда можно было зажарить яичницу, просто поставив сковороду на профнастил. Обычным зноем это не закончилось. Ведь с каждым днём температура только повышалась. Тогда-то и пришли кошмары. Пока Маль ворочался в постели, обливаясь потом и задыхаясь от сухого, душного воздуха. Началось с шума множества голосов — знакомых и нет — призывающих вернуться домой. Они шептали в самое ухо, от чего он вздрагивал и просыпался каждые пятнадцать минут, не успевая даже нормально заснуть. Чем больше было градусов на улице, тем сильнее становились и кошмары. Маль осведомлён о том, что если телу жарко, то мозг посылает больше страшных изображений в сон, чтобы поскорее проснуться и охладиться. Но ещё лучше он знал, что это не просто неожиданное потепление. С ним ничего не случается просто так. Его значение для культа слишком важно, чтобы они могли просто убить его и избавиться от более не приносящего никакой пользы тела. Ни духам умерших, ни этой чёртовой стерве судьбе не нужна его смерть. Но если первые предостерегали и просили, заботясь о сохранности жизни Маля, то судьба приказывала. А он ослушался каждого из них. Именно поэтому в одну из последних ночей общая палатка загорелась. Вспыхнула моментально, неожиданно, что не все солдаты успели вовремя проснуться. Один не успел. Пылающей тканью накрыло сразу же. Сидя на прохладной, покрытой росой траве, ощущая слабые порывы холодного ветра в мокрую спину — удивительно, как быстро восстановилась погода после его решения о возвращении, как только закончится разбирательство по поводу случившегося. Никто не верил в поджог, но для отчёта нужно было исключить все версии. После договорился с ректоратом университета, те с горем пополам, но всё же согласились перевести на заочную форму обучения. Несбывшиеся надежды на будущее стёрлись в порошок. Оказавшись на с детства знакомой тропе, ведущей в поселение, Маль понимал, что больше не станет пытаться сбегать — не так глупо и неподготовленно. Он уничтожит культ изнутри. И он знал как минимум трёх людей, которые не останутся в стороне. — Погоди-погоди, ты предлагаешь мне строить из себя чокнутого фанатика, повёрнутого на духах предков? Ты в своём уме, Маль? — Бонт, как и предполагалось, не мог не возмущаться. Что было ожидаемо. Он указал на себя руками. — Разве я похож на такого?! Маль покачал головой, оглядывая его. Совсем не похож. На упрямого барана? Абсолютно. Но точно не на шизоидного культиста. — Нет. Поэтому тебе нужно будет постараться, — он подошёл к кухонному столу, вытаскивая из сумки различные папки, до краёв заполненные набросками и эскизами с учёбы. — Я тоже буду корчить из себя непонятно кого, брат. Это явно не то, чем я хотел бы заниматься в жизни. — Ты вернулся меньше трёх часов назад и уже предлагаешь мне свергнуть взбалмошного старика и покончить с культом, — Бонт остановился рядом с ним, с любопытством рассматривая выскользнувшие рисунки. — Мне начинать волноваться о том, что ты свихнулся там в своём Йеле? Надышался клеем, пока делал свои макеты, да? Веселье и шутки вместо тревоги? Так он борется с тем, что им уготовано? Или уже сдался и принял свою участь? Каким бы ни был ответ — это не тот настрой, который ему нужен сейчас. Который им нужен сейчас. Маль смотрел на близнеца серьёзно. У них нет времени для прокрастинации. — Не совсем так, но общую суть ты уловил. Они никогда не были близки эмоционально. Каждый переживал свои душевные проблемы самостоятельно с самого детства. Но теперь весь груз совершенно безрадостного будущего свалился на обоих. И никто из них не желал такой судьбы. Повернувшись к Бонту, Маль положил обе руки ему на плечи, заглядывая в серо-голубые глаза единственного родного ему человека. Голос выходил едва слышимым шёпотом, пока грудь сдавливало болью. — Я не хочу ни сейчас, ни когда-либо потом, когда этому бесчеловечному чудовищу придёт в голову, убивать тебя, Бонт. Не хочу и не стану. Мы братья, чёрт возьми, и ты не свинья на убой, слышишь? — каждое слово ощущалось так, будто готово было разорвать его сердце, но он продолжал, потому что их жизнь не была игрой, которую можно возобновить в любой момент. — Мы должны попытаться, а не опускать руки. Мы должны закончить кровавый цикл, закончить то, за что собирались бороться наши родители. Их смерть не должна остаться неуслышанной. — Это бессмысленно, Маль, у нас нет шансов. Бонт опустил взгляд, он уже забыл о надежде, тем более о вере в собственные силы. И Маль не мог не согласиться с ним. Шансов действительно было ничтожное количество. На данный момент. — Но, я пойду с тобой. Хоть в самый ад.