Sapere aude/Дерзай знать

Это была ночь с 21 на 22 июня 2022 года. И эту дату она запомнит надолго. Время приближалось к трём часам ночи, и рыже-золотая луна уже висела высоко над головой.

Вики оглядывается по сторонам одними глазами, выискивая знакомые лица на расчищенном берегу реки, шумящей вдали. Однако взгляд цепляется вовсе не за людей, постепенно собирающихся неподалёку от высокого деревянного идола, устремлённого своим пиком в небо, а останавливается на длинноногих костровых чашах, расставленных вдоль течения парами — в плоских позолоченных блюдцах горят огни, что поддаются направлению ветра. Он пронизывает своими неожиданно холодными для некогда жаркого июня порывами даже сквозь толстую колючую рубашку, что свисает с её тела ниже колен. Одежда сидит на Вики словно мешок то и дело спадает то с одного, то с другого плеча. А всё потому что не её размер. Но иного не было. Убрав волосы с лица, Вики заправляет вьющиеся, почти высохшие после дождя пряди за уши, оборачиваясь на идущую семейную пару позади. Встречается взглядом с глазами второго врача поселения — того самого Иеремии, который периодически смотрит на неё так, будто она вот-вот упадёт в обморок или сбежит. Если первое ещё вполне вероятно, то второе уже практически невозможно. Сделав вид, будто до сих пор несколько напугана и растерянна, она намеренно осматривает путь. Пусть думают, что страшится вендиго, что может выпрыгнуть на них в любую секунду. Она не должна быть здесь. Но всё с самого начала пошло не так. Маль убьёт её. Сцепив руки перед собой, Вики трёт свежую ссадину на шее, надеясь через боль подавить возрастающее волнение, что накатывает обжигающими волнами на лицо и грудь. Она может контролировать походку, намеренно стараясь идти маленькими и короткими шагами, замедляясь, когда ботинки с коротким каблуком вязнут в размокшей после продолжительного дождя земле. Она выравнивает дыхание, делая глубокие вдохи носом, выдыхая воздух через рот. Держит лицо как может, стараясь не выглядеть чересчур запуганной, но и не слишком перевозбуждëнной. Вики может контролировать внешние факторы. Но собственное сердце, чей ритм только ускоряется с каждым шагом, приближающим её к месту проведения обряда, она контролировать не в силах. Порой хочется положить руку на грудь, крепко прижать ладонь, будто это может задержать сердце внутри, если оно вдруг надумает выпрыгнуть, проломив рёбра. После всплеска адреналина всегда наступает период эйфории, так ведь? Холодные капли срываются с сосновых веток. Падают на лицо, заставляя мимические мышцы рефлекторно дёргаться, не осознавая, что вода не нанесёт столько же вреда, сколь может причинить летящая прямо на Вики нагруженная фура, если таковая была бы, конечно. Среди собравшихся в одинаковых одеждах культистов не присутствует Мими, на которой лежала приманивающая составляющая плана. Как нет и Люцифера, которого Вики видела в последний раз больше получаса назад, и чьë лицо она определённо хотела бы найти сейчас в одном из освещённых рыжими всполохами костров мужчин. И только Ребекку, идущую под локоть со своим новым — вернее, давно уже привычным для неё, но не для Вики, мужем — Винчесто, удаётся разглядеть приближающихся к месту действия с противоположной стороны. И в этот миг, безусловно, становится чуточку легче. Но облегчение не длится и мгновение, потому что произошедшее всё ещё крепко сидит в памяти, терзая сознание. И Вики не знает, чего она больше желает в этот момент: истерично смеяться или срывать голос от крика. Крушить и ломать всё, как Маль несколько дней назад или забиться в угол и рыдать без остановки. Настолько переполненной от чувств и эмоций, совершенно разных и несовместимых друг с другом, она не была никогда. Но это определённо не та смесь, которую можно забыть. Оказавшись неподалёку от поселенцев, Вики позволяет себе наконец отбиться от временных сопровождающих, чтобы подойти ближе к матери, цепляясь за двух единственных знакомых среди толпы совершенно чужих людей. Но они не могут говорить открыто о том, что так волнует сейчас, имея ежесекундную опасность раскрыть себя. Однако ей и не хочется говорить вовсе. Ни о чём. Никогда. Она бы предпочла лечь прямо здесь на ещё не высохшую траву под ногами или на один из огромных камней на берегу, закрыть глаза и забыться, не думая ни о чём и ни о ком. Чтобы в голове и сердце было совершенно пусто, словно в бескрайней бездне. Взгляд невольно цепляется за тотем, величественно возвышающийся в десяти шагах от неё — подобный тому, у которого они встретились впервые. Но более свежий, без глубоких трещин на иссохшей древесине. Очевидно, что его готовили специально для этого дня — искусные плотники поселения трудились над ним почти целый месяц, вырезая из дерева уже знакомые Вики символы. Близнецы, идентичные во всём: от строения костей вплоть до черт лица, стоящие друг к другу спинами, сливающиеся в единое целое — главный символ культа, отличительный признак правителя этих суровых земель — бывший некогда разделённым на несколько частей полубог, соединённый вновь в непобедимое земное олицетворение — физическую оболочку самой судьбы, над которой не подвластен никто из смертных. Позади них широко распахнуты пара крыльев — по одному на каждого — с перьями птицы, что возлюбило само солнце. Храбрый, бесстрашный. Орёл, что своими зоркими глазами способен видеть всё происходящее на земле. Посланец великих духов, знающий все секреты мироздания. Под ногами близнецов полыхает огонь — верный друг и защитник всех верующих. Неиссякаемое оружие против монстра, притаившегося у самого подножия идола. Вендиго. Не мёртвый, имеющий долгую жизнь, но и не живой вовсе. Не животное, но и не человек больше. Подверженный инстинктам и непреодолимому голоду, но не потерявший до конца человеческий разум, из-за чего является самым опасным охотником. Быстрый настолько, что за ним не угонится даже молния. Скрывающий в своих костлявых тонких лапах силу десятерых. Тот, что ходит во тьме и страшится света. Этим монстрам совершали подношения ещё жрецы, многие века назад, особенно во времена войн между кланами или перед охотой. Из всех качеств, приписанных лесному монстру, всё же, многое преувеличено. Вендиго действительно быстры — Вики довелось узнать это на собственной шкуре — однако даже тогда успела заметить, что в противовес своей скорости монстры-людоеды достаточно неповоротливы. После броска на доли секунд они продолжают двигаться вперёд, даже если жертва свернула в сторону, что добавляет ещё один крохотный шанс на спасение. Потирая свежую цепочку синяков на предплечье, прячущихся за длинным рукавом рубашки, Вики смотрит на подношения, что оставляют поселенцы у подножия тотема. Домашние вина, фрукты, сушëные и свежие лесные травы и полевые цветы. Кто-то даже не почурался поставить рядом с идолом небольшие тотемы, сделанные своими руками — некоторые кривые и неумелые, необработанные, из-за чего заметно шершавые, но изготовленные специально для сего дня, потому и имеющие ценность. И среди безобидных подарков духам, глаза стараются обходить стороной и всячески игнорируют то, из-за чего на земле остаются тёмные пятна, постепенно впитывающиеся в почву. Но от вида выпотрошенной тушки молодого кролика, чья белоснежная шерсть уже успела запачкаться грязью, начинает тошнить. Чего стоит ожидать от людей, принëсших в жертву даже человека? С трудом сглотнув, она отворачивается на шумящий поток реки, желая отвлечься от увиденного. Человечество в древности жило так веками, не имея представления морали. Пока не было первых законов, написанных кровью, убийство ничего не значило. Но даже те исправили немногое, ведь даже зимой на ель, что оставалась вечнозелёной, в отличие от других деревьев, терявших листву по осени, кельтские друиды развешивали животные и человеческие внутренности в честь подношения лесному духу. Убить человека для задабривания высших сил однажды было естественно, всеобще одобряемо. Пока собравшиеся не обращают на неё внимание, буднично переговариваясь между собой, словно в поселении каждую ночь происходят ритуалы с человеческими жертвами, Вики решается подойти ближе к реке, чтобы освежить руки и неожиданно бросившее в жар лицо. Не успевает она наклониться к воде, как кто-то резко хватает за запястье и одëргивает в сторону, подальше от течения. Старушка, с собранными в две низкие косы белëсыми волосами, в одной из которых воткнут сине-фиолетовый цветок — дурман — предупреждает громким шёпотом. — Не смотри в воду! Смерть свою там найдëшь. — Что? — Вики хмурится, оглядываясь на реку, позади, но женщина снова встряхивает её. — Не смотри, говорю, — серые, тусклые из-за плотного бельма, глаза, словно у слепца, глядят прямо в лицо Вики. Незрячая, она точно незрячая. Старушка отпускает её запястье, напоследок проведя холодными сморщенными пальцами по коже, и тепло улыбается, не желая больше пугать. — Нельзя в ночь полнолуния или в безлунную ночь молодой деве глядеть в пресную воду. Разум она затуманивает и встречу один на один со смертью устраивает. Не нужно оно тебе. Вики хочет спросить, откуда вообще взялась столь странная примета, но внезапный бой барабанов действует словно удар током. Начинается. Когда все сбредаются вокруг отведённого места для обряда, Вики оказывается в первых рядах, как бы ни старалась затеряться позади. Людей много — очень много. Она считала, что на предыдущем ритуале было целое сборище, однако теперь собравшиеся едва умещаются даже в три кольца. Среди тех, кого она уже видела однажды, вдвое, если не втрое больше новых для неё лиц. Сосчитать трудно, но этой ночью вдоль реки собралось не менее пяти сотен человек. Можно с уверенностью сказать, что немалая доля явно состоит из приехавших, не здешних. И подумать трудно, что о существовании культа на самом деле знает гораздо больше, чем можно было представить. Где-то затерявшись в толпе, наряженные в точно такие же рубахи и штаны наверняка находятся полицейские, покрывающие, и, что самое важное — поддерживающие деятельность еретиков. Им плевать на законы, соблюдение которых они же и должны отслеживать. Было бы не столь удручающе и разочаровывающе, если бы стражи порядка просто закрывали глаза на происходящее. Но они участвуют. Верят. Одобряют. Гарант справедливости стоит вовсе не на той стороне. Приходит всё больше и больше людей, образовывая обширный полукруг. Некоторые стоят на мосту, наблюдая за всем вдалеке, другие стремятся пробраться ближе к центру. Тонкий сладковатый запах плавно подбирается к ноздрям — ни на что не похожий, не доступный для объяснения, невозможный для понимания. С каждым мгновением, проведённым на поляне он становится всё более навязчивым. Оседает на языке приторным тошнотворным привкусом. В спину словно дует морозный зимний ветер — один из предвестников скорой вьюги посреди зимы. Воздух становится разреженным, тяжелым. Точно горным, который не каждый путник, упорно взбирающийся ввысь, сможет перенести. Тот воздух, которым дышат грифы. На нос падает холодная капля, вторая приземляется на щеку, а следующая оказывается на шее. Кажется, снова начинается дождь. Поверх волос, лежащих на плечах, виднеется белая крупица. Она тает, не успевает Вики коснуться её и кончиком пальца. Нет, это вовсе не дождь. Снег. Она поднимает голову, смотря в небо. Крохотные снежинки, едва заметные в ночной темноте, кружатся над ними, весело вихрясь и танцуя. Снег в конце июня. Удивительная редкость. Однако нет в столь неожиданном явлении никакого совпадения. Она больше не верит в это слово, не здесь, не среди бесчеловечных людей, собравшихся на зрелище, и кровожадных монстров, поджидающих в тени. Внезапно становится совсем холодно. Изо рта вырывается светлое облако пара, бесследно растворяясь впереди. Обняв себя руками, она смотрит на тотем, на который огонь заботливо отбрасывает свои ярко-золотые блики. Одна из костёрных чаш находится совсем недалеко, но даже жар оттуда не добирается до покрывшейся ознобом коже. Нет горького удушливого запаха, нет тёплых порывов, принесённых с собой потоком ветра. Один лишь холод. И кажется, будто сама река сейчас замёрзнет, а воды её покроются тонким узорчатым льдом. Вот тогда-то Вики и замечает их. Две высокие фигуры, приближающиеся слева к месту сбора. И обе одеты в чёрное. Обе в длинных мантиях, чьи тонкие полы развеваются подобно туману, витающему над землёй, так и не способному решиться опуститься на твёрдую поверхность. На головах капюшоны, и лица каждого скрыты: у одного под тканью, другой прячет истинный лик под уже знакомой маской из черепа оленя — даже разрез глаз не подходит под человеческий. Как же Шепфамалум видит в этом? Вид вождя культа до сих пор наводит страх, вырывающийся наружу через подрагивание пальцев, но теперь нет того эффекта неожиданности, из-за влияния которого Вики готова была повернуть назад прямо во время церемонии свадьбы и сбежать, лишь бы не ощущать того ужаса. Впрочем, у неё были и иные причины, чтобы сбежать. Ей удаётся отойти назад, спрятавшись за спинами других культистов как раз в тот момент, как двое останавливаются подле идола в абсолютной тишине. Даже шум воды — и тот затих. Маль открывает себя собравшимся, позволяя капюшону лечь поверх воротника мантии из серого волчьего меха. Выражение его лица как всегда непроницаемо — человеку, недостаточно знающему будущего вождя, невозможно отличить, что он чувствует. Но и Вики не может похвастаться знанием его эмоций сейчас. Потому что сама старается не смотреть, опустить взгляд, пытаясь затеряться за другими. Чтобы не увидел. Не заметил. Не начал волноваться. Ибо она должна быть как можно дальше отсюда. Но она снова поднимает глаза и видит — Маль смотрит прямо на неё, без труда найдя среди полтысячи других людей. Вся ночь — сплошное дежавю на разные этапы пребывания здесь. Сейчас же они будто в самом начале. Увидели друг друга впервые и забыли как дышать. Он снова участвует в ритуале. Снова у идола. А она снова прячется и снова замечена. Снова там, где не должна быть. Снова решающий день — тогда начало, ныне конец. На долю секунды его взгляд меняется. Он понимает, что случилось. Почему она именно здесь. Почему не там, где-то за километры отсюда, дыша воздухом свободы и думая о том, как жить дальше. Поджав губы, он с едва заметным выдохом поднимает голову к небу. Заострённое Адамово яблоко на его шее дëргается, когда челюстные мышцы напрягаются, то ли от злости, то ли от разочарования. Рокочущий голос Шепфамалума разрезает сгустившийся воздух. Каждый шепчущийся до сего момента покорно замолкает, на мгновение воцаряется тишина. Единственные звуки, доносящиеся до ушей, принадлежат лишь природе. Шелест листьев. Журчание реки. Потрескивание дров, сгорающих в алых кострах. — Приветствую всех достойных, — начинает свою речь спрятанный за чёрными полностью закрытыми одеждами вождь. Он разводит руки в стороны, едва ли поднимая их. И даже тогда длинные рукава не открывают зрителям ни кусочка кожи. Ветер стихает, огни уменьшаются, опускаются к самым доньям чаш и почти гаснут. — Вы присутствуете здесь сегодня, ибо вы выжили, а выжили вы ибо и только благодаря силе, которой каждого наградили великие духи предков. Всех вас уберегла сама судьба от страшной смерти в лапах вечно голодных чудовищ. Слова пугающе-чарующие пробираются под кожу отравляя организм словно яд. Яд — лишающий всех мыслей в голове, отключающий эмоции к услышанному: обожание или презрение. Невозможно больше мыслить ясно — всё устремляется лишь к одному-единственному делу. Слушать. Внимать вкрадчивым, величественным речам, прислушиваться к каждому слову — любому звуку, что пробивается сквозь костяную маску. Яд, благодаря которому вождь управляет ими, лишает воли, сознания, превращая некогда рассудительных людей в бездумное стадо, что умеет только подчиняться. — Да поблагодарим наших предков за подаренные жизни, за оказанную великую милость своим потомкам. — Шепфамалум поднимает голову вверх, смотря в небо так же, как Маль меньше минуты назад. И все остальные следуют его примеру. — Покажем судьбе свою благодарность. Ибо души умерших и есть судьба. Судьба наш властитель! Люди, окружающие Вики со всех сторон вокруг, вторят за ним одинаковыми монотонными голосами. — Судьба наш властитель! — Судьба наш друг и наставник, — дав одобрительный кивок Малю, Шепфамалум продолжает, вливая свою речь в опустевшие головы бездумных слушателей. — Мы повинуемся судьбе и всецело доверяем ей! — Мы повинуемся судьбе и всецело доверяем ей! Наблюдая за разворачивающимся зрелищем, Вики и сама ощущает желание начать повторять за остальными, но подавляет тянущийся ко всеобщему единению порыв и отвлекается на Маля. Подняв неиспользованный факел, он приближается к одному из костров. Стеклянная баночка бесшумно падает на траву, когда её содержимое оказывается полностью вылито на ткань, обмотанную поверх древесной рукояти. — Мы её прошлое, и мы её будущее. Мы — неразделимое целое. И мы отдаёмся во власть ей. Отдаём контроль над нашим духом, дабы она очищала наши мысли от бесцельного и никчëмного. Отдаём правление над нашим тленом, дабы она вела и наставляла нас на путь истинный, — вождь наконец поднимает руки над головой, снова одетые в длинные перчатки из натуральной кожи, всем своим видом призывая остальных повторить его позу. — Судьба это мы, но она выше нас! И все как один направляют собственные ладони ввысь. — Судьба это мы, но она выше нас! Маль поджигает заготовленные позади идола поленья, которые сначала не хотят гореть, но под влиянием всеобщего воодушевления, или чьей-то сверхъестественной помощи вдруг вспыхивают великим пламенем, достигая своей высотой почти до середины тотема, заливая пылающим жаром вырезанного в дереве монстра. Распростёртые лапы вендиго чернеют и обугливаются, однако, держатся крепко. Огонь атакует только людоеда, в то время, как остальное изваяние вовсе не подвержено акту горения. — Да вознесëм слова скорби чистому небу, где ныне обрели покой те малые жертвы, забранные судьбой в уплату долга. И не посмеем мы винить или осуждать её справедливость, ибо не способны живые постичь законы мироздания. Не станем мы горевать боле о покинувших нас, ибо истина, открывшаяся им после смерти — великий дар, приносящий истинное счастье. Дар, способный излечить нас от слепости к реалиям вселенной. Дар, пробуждающий нас. Погибшие? Их и вправду ничтожно мало. Кажется, что в этом поселении вендиго охотятся только на неё. Она снова оглядывается, в очередной раз тщетно пытаясь найти среди толпы Мими и Люцифера. Они вовсе не друзья, но Вики не совсем очерствевший человек, чтобы не беспокоиться о сохранности их жизней. Все связаны одним делом. Оттого и должны держаться друг за друга. — Возблагодарив высшее и вспомнив лишённое, ныне мы вправе приступить к тому, ради чего собрались здесь, — заговаривает Шепфамалум, когда Маль возвращается на место подле него. — Я горд провести церемонию посвящения на своём веку, ибо не каждый вождь находит себе достойного — истинного преемника до своей кончины. Гордитесь и вы, что можете узреть воочию сие знаменательное событие! Нарастающий бой барабанов закладывает своим громогласным звуком уши. Сердце послушно подстраивается под их ускоряющийся ритм. Озноб наконец отступает, плавно спускаясь вниз по ногам, словно ниспадающий невидимый шлейф. Но облегчение не длится долго, ибо на смену холоду поднимается из глубин груди обжигающий жар. Подобный кострам впереди, он стремится выше, вторя огню, обнимающему своими языками основание идола. Щëки теплеют, покрываются румянцем; в глаза словно сыплется песок, даже слабое движение веками теперь вызывает жжение. Воздух, до этого влажный после дождливого дня, высыхает. Душно, как же здесь душно. Будь вокруг достаточно места, Вики уже помахала бы себе рукой в лицо. Или даже рукавом рубашки, свисающим ниже кончиков пальцев. А может быть и вовсе сняла бы не дышащую шерстяную колючую ткань и окунулась бы с головой в реку. Последующие слова вождя культа размываются в сознании, запоминаются не полностью, хотя она и старается слушать только чтобы найти скрытый смысл, возможно, он даже может где-нибудь оговориться, допустить ошибку, навести на мысли. — В эту великую ночь, на заре летнего солнцестояния, встретим мы рассвет будущего предводителя, — повернувшись к Малю, Шепфамалум обращается уже к нему, величаво взмахнув рукой, указывая на накидку поверх его широких плеч. — Сними с себя одежды эти, сын мой, обнажи сердце и душу перед своими духовными родичами. Как смеет «человек», лишивший Маля его родителей, обращаться к нему таким образом? Мантия грузно приземляется на камни. С рубашкой Маль разбирается неспешно, словно оттягивая неизбежное. Пуговица за пуговицей постепенно оголяется загорелая кожа. Сотням любопытных взглядов открываются рельефные мышцы, напрягающиеся при каждом движении сильных рук. Брюки он оставляет на месте, но те сидят на бëдрах достаточно низко, чтобы выставить напоказ узкую дорожку тёмных коротких волос в самом низу живота. Заметив кинжал в руках одетого во всё белое незнакомца, чьë лицо так же прячется за льняной тканью, который подходит к Шепфамалуму и склоняется почтительно, передавая на открытых ладонях холодное оружие, Вики хочется отвернуться. В последнее время вид крови очень дурно действует на неё. А она, очевидно, будет. Взгляд цепляется за выступающий из-под сдвинувшегося рукава край татуировки на запястье сокрытого мужчины. И она не может не выдохнуть от облегчения, когда тяжкий груз частично спадает с напряжённых плеч. Люцифер. Значит, хотя бы с ним всё в порядке. — Да благословят духи твоё вознесение по лестнице преображения, да помогут они тебе пройти оставшийся путь, — Шепфамалум собственноручно водит лезвием кинжала по груди Маля, останавливая острый конец на солнечном сплетении. Блик от костра на мгновение ослепляет глаза короткой вспышкой. — Теперь твоё будущее принадлежит только им и самой судьбе. Густые брови Маля едва заметно дёргаются, хмурясь, стоит клинку начать вырезать на коже два кольца поверх круга — один из символов радуги. Выше вскоре появляются пять тонких порезов — собирательный символ молитвы к высшим силам, с концов которых медленно вытекает кровь, струясь по животу вниз. Ей уже доводилось однажды наблюдать за вырезанием символов на телах близнецов. Но вопрос сформировывается лишь сейчас. Почему ни у него, ни у Бонта нет шрамов? Ни единого. Закончив с символикой, Шепфамалум бросает кинжал прямо в тотем. С недолгим свистом он врезается в сердце вендиго, окрашивая древесину кровью, что скатывается с лезвия клинка. Глиняный кувшин оказывается в руках вождя, когда он подходит к краю берега, склоняясь над рекой, чтобы набрать воду. — Река — это изливающаяся сила Судьбы, которой она великодушно делится с достойными. Прими эту дарованную помощь, почувствуй её мощь, — с этими словами Шепфамалум возносит над головой Маля кувшин. Вода тонким потоком льётся на тёмную макушку, волосы прилипают к его лбу, некоторые капли задерживаются на длинных ресницах. — Принимаешь ли ты дар Судьбы? Маль отвечает, не задумываясь. Голос уверен и твëрд. — Принимаю. Костры снова гаснут, опускаясь несказанно низко. — Принимаешь ли ты власть, что перейдёт тебе? — Принимаю. Поднимается ветер. Он треплет своими яростными порывами её волосы, бросая их Вики в лицо, дёргает языки пламени в сторону, проникает под одежду, обдувая прохладным воздухом тело. Для полного антуража не хватает разве что грозы. — Принимаешь ли ты своё будущее? — Принимаю. Подняв мантию с земли, Шепфамалум набрасывает её обратно на Маля поверх обнажённого туловища. — Да будет так, — смотря в его тëмно-карие глаза, вождь говорит уже громче, — Отныне я нарекаю тебя Мальбонте. Начнём же обряд слияния. Отлучившийся Люцифер вновь возвращается ровно после этих слов, неся на расправленных ладонях серебряное блюдце, накрытое полусферической крышкой. Вики уже давно знает, что там находится — для неё это вовсе не секрет. Но когда она видит собственными глазами лежащее во льдах, некогда живое сердце, что меньше часа назад ещё билось — ей становится дурно. Совсем свежее: ещё влажное и алое от крови — оно совсем не вызывает желания разглядывать, но и оторвать взгляд от настоящего органа она тоже не может.

— То есть жертвоприношение должен проводить Люцифер и Маль в полном одиночестве, и их никто не должен видеть? — переспрашивает Вики, услышав краткий рассказ о порядке действий во время ритуала. — Разве это не упрощает всё? Ты можешь уйти, а они скажут, что сделали всё как нужно…

— Если бы, — Бонт нервно усмехается, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Они не просто должны лишить меня жизни, но и принести некоторую часть меня с собой на обряд — сердце, если говорить прямо, а затем…

До этого соблюдавший молчание, погрузившись в раздумья и едва следя за направлением разговора, Маль перебивает близнеца, заканчивая предложение.

— Сжечь.

Бросить в огонь сердце собственного брата… Порой жестокость людей не имеет границ. И все смотрят. Ждут необычного зрелища, словно народ собравшийся в цирке. Решится или нет. Хватит ли смелости… Достаточно ли очернена его душа, а сердце — бесчувственно? Для поселенцев это важный акт ритуала, но ведь никто из них не задумывается о том, что значит обряд для близнецов. Иначе остановили бы, прекратили бы кровожадные события. Однако… никому просто нет дела до чужого горя. Так было испокон веков, навсегда и останется. Сочувствующих же единицы. «Сжечь. Всего лишь сжечь», — наверняка сейчас произносит в голове большинство. Такое простое действие, которое можно выполнить за секунды. — «Давай же, твой брат уже мёртв. Ему ничем не помочь». Вики рада, что она не одна из них. Что её душа ещё не очерствела. Ещё больше она рада, что от Бонта здесь нет ровным счётом ничего. Сейчас он уже далеко отсюда, начинает свой новый этап жизни, нисколько не проще минувшего. Но он теперь вовсе не овечка на заклание. Поэтому, да. Сожги его уже скорее. — Возьми свою половину в руки. Подержи её напоследок, — Шепфамалум подбадривает, и его слова звучат особенно жестоко. Непростительно отвращающе. Не сдержав тихий судорожный выдох, Маль тянется пальцами к холодной плоти — те мелко вздрагивают, стоит им коснуться гладкой мокрой поверхности. Осмелившись, он наконец берёт чужое сердце в ладонь. Оставшаяся кровь выливается наружу от самого слабого нажатия, течёт на руку, струится по запястью к предплечью и срывается вниз, приземляясь багровыми пятнами поверх зелёной травы. Как бы он чувствовал себя, если бы это действительно было сердце его брата? Но даже такой расклад уничтожает его изнутри. Ещё до сегодняшнего дня Вики сомневалась, думала, что на его счету уже есть одна жизнь, отнятая им. Пыталась отгородиться, подозревая, что он убийца. Ведь видела однажды кровь на шее или щеке после второго обряда из «Великой» тройки. На самом же деле, он с Бонтом одинаково невинны. Были. Теперь же каждый замешен прямо или косвенно в смерти человека. Даже один, горящий словно вывеска неоновым красным, факт, что иначе было попросту невозможно, ничуть не убавляет тяжести, ныне засевшей в груди. Маль прожигает взглядом сердце в своей руке, будто только и ожидая, когда оно забьётся снова. Тёмные глаза сосредоточенно буравят окровавленную плоть. Он не стремится бросить орган в костёр, даже не пытается приблизиться к нему, так и застыв на месте, словно его ноги глубоко вросли в почву. Ну же. Бросай. Сомнение постепенно закрадывается в голову. Вики снова ощущает тугой ком в горле, перекрывающий собой дыхание. Губы приоткрываются, пытаясь захватить больше воздуха, но кислород будто вовсе не поступает ни мозг, ни даже в лёгкие. Почему он ничего не делает? Она хватается под грудью, когда грудную клетку изнутри обжигает болью. Шепфамалум наклоняется к нему, говоря полушёпотом, но Вики слышит это, как если бы сказано было на её собственное ухо. «Отведай же силу. Ощути её вкус». Нет. Она качает головой, ощущая как земля уходит из-под ног. Маль поднимает извиняющийся взгляд на неё. Он уже всё решил. Он не собирается отказываться. Он соврал ей. Тошнота подкатывает волнами, когда он медленно подносит сердце ко рту. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Темнота застилает глаза прежде, чем Вики успевает увидеть это. Она теряет сознание, падая на камни.