Sapere aude/Дерзай знать

— Давай, Олли, держи еë… вот так, да… Да не на спину, идиот… — обрывки фраз, сказанных незнакомым голосом, пробиваются сквозь невыносимый звон в ушах, отдаваясь пульсирующей болью в голове. Темнота, на миг окутавшая весь мир перед глазами, постепенно рассеивается, но не исчезает бесследно — на её место приходит помутнение, размывающее силуэты в сплошные цветные пятна. Чужие горячие руки хочется сбросить с себя, потому что не те. Слишком грубые, сухие и мозолистые. — Эй, Джесс! Принеси-ка воды холодной… у тебя дом, вон, в трёх шагах, не бухти давай. Даже Люцифер обращался куда лучше, когда грубо встряхивал за плечи, отгоняя шок. В ответ доносится раздражённое ворчание, постепенно удаляющееся от неё. Оно исчезает вместе со светлой размытой фигурой, что до этого нависала над ней. Без удушливого пряного запаха женских духов дышать становится несказанно свободнее. — Я всë слышу! Шевели ногами, женщина! Плывёт она… Так до города дойдëшь быстрее, чем эта успеет вернуться. Вики невольно кривится из-за оклика, ударившего по барабанной перепонке откуда-то сверху. Господи, когда же они все заткнутся? Хочется затолкать в уши беруши и поверх надеть вакуумные наушники, не пропускающие большинство посторонних звуков. — Как думаешь, отчего она упала-то? — очередной мужской голос — более глубокий с глуповатым звучанием, который она слышит впервые, раздаётся над ухом. Возможно, принадлежащий тому самому «Олли», благодаря неслыханной аккуратности которого на теле добавится ещё парочку синяков. — Неужто крови испугалась? Знали бы, сколько кровавых сцен она видела сегодня… — Слушай, откуда мне знать, а? Может в первый раз видела, или беременная, да и вообще все девки крови боятся. — Ну наши же не боятся. — А ты с нашими-то и не сравнивай. Наши бабы о-го-го какие, давно приученные. А эта совсем нездешняя же была, прежде чем близнецы её себе в жёнушки заграбастали. — Красивая зато. Личико ангельское. — Завались лучше, пока никто тебя не услышал и не донёс кому надо. Сам видел, как Маль чуть из штанов не выпрыгнул, когда она в обморок грохнулась. Может и правда беременная… Смешавшиеся друг с другом образы проясняются и сходятся воедино, словно наконец сфокусировавшийся объектив фотокамеры после тщательного протирания запачканной линзы. Среди свежей травы прячется в самых дебрях прибитая к земле и затоптанная желтизна собравшегося в бутон одуванчика с порванными испачканными листьями. Примерно так Вики и ощущает себя сейчас — как этот цветочек выглядит. — Мальбонте вообще-то. — Я сейчас сам на тебя донесу, если ты свой длинный язык не засу… Угроза обрывается на полуслове, когда раздаются приближающиеся шаркающие по траве и камням шаги, и перед лицом снова останавливается подол длинного белого льняного платья, из-под которого торчат обутые в сапоги загорелые женские щиколотки. Ставший гораздо более чётким взгляд замечает на бронзовой коже несколько небольших тëмных следов. То ли от рук, то ли засосы. Вики даже не пытается толком разглядеть и разгадать причину — не её дело. Наверное, именно так размышляет обычный человек, видя перед собой сцену похищения или акт насилия. И никто никого не спасает. А потом вывеска ярким синим посреди ленты новостей «Пропал/найден убитым человек». Потому что всем плевать. Ей саму себя бы для начала спасти, а уже после интересоваться чужими отметинами. Своих полно. Ледяные капли брызжут в лицо, и Вики рефлекторно моргает, избегая попадания влаги в глаза, и едва слышно стонет, когда боль в затылке возвращается. Проснулась она уже, неужели они не видят? — Так, осторожно… — четыре крепких руки осторожно приподнимают её и усаживают на низкой деревянной скамейке, поддерживая за плечи, чтобы она снова не свалилась. — Как себя чувствуешь? В горле сухо, Вики сглатывает собравшуюся во рту горячую слюну, вытирая влажное лицо ладонью, и выдаёт самый ожидаемый ответ, который позволит всем собравшимся вокруг неё свободно выдохнуть и больше не нести ответственность за её здоровье и самочувствие. Потому что — снова — всем плевать. — Нормально. — Заведя руку за голову, касается сквозь спутавшиеся мелкие волны волос приблизительного места, куда пришёлся удар от отца Люцифера. Боль, пронзающая затылок, подобно той, что была от гематомы на шее ещё почти месяц назад, однако не настолько сильная, что не может не принести некоторого облегчения. — Сейчас… — молодая девушка едва ли старше её самой наливает воду из кувшина в небольшую чашу и подаёт Вики. — Вот, выпей. От предложенного она не отказывается. Конечно, одной маленькой кружки вовсе недостаточно, чтобы утолить жажду, поселившуюся после непростого ночного приключения, но большего Вики не просит. Взгляд обращается на толпу, стоит раздаться громогласному бою барабанов из центра поляны, над которой возвышается пика уже полностью горящего идола. Она рада, что не может ничего разглядеть за одинаковыми белыми спинами сошедшихся в кольца людей. Рада, что не имеет ни малейшего понятия, что происходит там сейчас, за несколькими рядами культистов. Рада, что звуки смешиваются в сплошную неразличимую какофонию. Но даже это не мешает чему-то тёмному и мрачному крепко стиснуть сердце глубоко в груди, снова лишая дыхания на целое мгновение. Она не знает, почему ей больно. Но боль эта отнюдь не физическая. Пепел, вместе с ветром отрывающийся крохотными частицами от горящего дерева тотема, взмывает ввысь тонким бледным порошком. Распространяется по воздуху, возвращая невидимый купол вокруг леса на место, загоняет в него монстров, вышедших из хвойных зарослей. Мир вновь становится таким же, какой был неделю назад. И кажется, причин для радости предостаточно. Бонт спасён. Вендиго снова заключены и не могут выбраться ни в поселение, ни в город. Тихое спокойствие снова накрывает эти места своим заботливым одеялом, обещая всем безопасность и продолжение мирной жизни, ибо свою цену поселенцы уже заплатили. И всё это обходит Вики стороной. Не будет больше в её жизни спокойствия и безопасности, пока под боком с ней живёт тот, кто вскоре станет монстром. Ей и правда следовало бежать отсюда, пока была возможность, а не раздумывать, когда свобода была почти на ладони. Бежать, не оглядываясь. Пока весь воздух не покинет лёгкие, а ноги не сотрутся в кровь. Даже если трудно, даже если устала, а впереди, кажется, ничего и никто не ждёт. Бежать. Спасаться. Выбирать жизнь, а не вновь и вновь ставить её на кон в игре против смерти. Ведь даже за целой серией выигрышей неизбежно следует поражение. Однажды оно нагонит и её. Однако она сделала свой выбор, снова выходя на бой на мечах с одной тростинкой. Как и любая жертва решила остаться, подобно зависимому, что физически не может обходиться без предмета своей зависимости. Как наркоман, тянущийся за дозой, которая может явиться блаженным забвением или же стать личным палачом. Она могла уйти. Но вместо этого осталась. С тем, к кому так тянется сердце. Она здесь. Получила, что хотела. Чтобы что-то получить, нужно что-то потерять, да? Вот её расплата.

* * *

Оливер, Джессика и Грег — такие имена носят её «спасители». Обычные люди, связанные отнюдь не простым местом. Они сначала пытаются разговорить Вики чисто из вежливости или уважения к её мужу, а может и вовсе из-за страха перед ним, словно она скучающий ребёнок, который непременно впадёт в истерику, стоит только оставить на минуту без развлечения. С третьего раза удаётся заверить, что с ней всё точно в порядке, и только тогда они оставляют её одну, сидеть на шершавой скамейке, волокна которой колят ноги, чему она благодарна даже больше, чем приведению в чувство. Потому что ей жизненно необходимо побыть одной, без навязчивых вопросов, любопытных взглядов и чужого дыхания под боком. Иначе ей кажется, будто она попросту взорвётся, не совладав с собой. Лопнет как воздушный шарик, не выдержав давления. Она не считает время, проведённое в одиночестве, и сдвигается только чтобы сесть удобнее, подтянув колени к груди и обняв их руками, когда копчик начинает болеть от жёсткой поверхности. Подол длинной рубахи безусловно поднимается из-за новой позы, но Вики совершенно без разницы на открытые ночному воздуху бёдра. Всё столпотворение находится за спиной — никто не увидит. А даже если увидит — плевать. Подумаешь, бёдра в нижнем белье. Эти зеваки почти каждую неделю наблюдают полуголых, а иногда и полностью голых мужчин. Им не привыкать. Вскоре начинается весёлая музыка, своим звучанием напоминающая кантри, что денно и нощно крутится по провинциальным радиостанциям. Барабаны, флейты играют совместно с другими инструментами, создавая настроение, в крайней степени противоположное акту человеческого жертвоприношения. У культа праздник, но она не хочет на него смотреть. Не хочет понимать, как можно самозабвенно веселиться на костях. Усталость распространяется по телу густыми волнами, отяжеляя конечности. Летний тёплый ветер — совершенно не тот, что едва ли не тушил костры — ласково треплет волосы, щекочет кончиками скулы и шею. Погода тоже теперь другая. Сухая, душная. Словно и не было дождей, словно мороз не пробирал до самых костей. Теперь в культе воцарилось лето. Знойное, по-своему невыносимое, но оттого не менее желанное. Ей совершенно не интересно, начались ли там задорные танцы сейчас, подходящие под заводную живую музыку. Пляшут ли там развеселённые порозовевшие лица вокруг костров в припрыжку. Увидь она это месяц назад — уже снимала бы всё на камеру, не отнимая её от лица больше, чем на минуту. Горький смешок слетает с губ. Как медленно идёт время. И как спешно меняется жизнь. Шелест травы позади отрезвляет. Озноб проходит вдоль рук. Нет смысла гадать о том, кто приближается к ней из-за спины — слишком очевидно, ожидаемо, неизбежно. Потому на бледном, крайне уставшем лице не дёргается ни единая мышца, когда напротив останавливается высокая тёмная фигура. Взгляд плавно скользит по ногам, облачённым в штаны, и выше. К подтянутому торсу, ныне сокрытому под чёрнотой обтягивающей рубашки. Расстёгнутые первые три пуговицы на вороте, открывающие вид на ключицы. Жёсткий волчий мех, в который совершенно не хочется зарыться пальцами, слишком ярко контрастирует с мягкостью глаз. Губы…сухие. Чистые. Ни единого следа произошедшего. На мгновение даже кажется, будто ничего этого и не было, но Вики старательно отгоняет отрицание, пока не поверила этому чувству, которое так и хочется принять за правду. Не имеет значения, какой омерзительной натуры был человек, принесённый в жертву вместо обещанного другого. Даже если был отведан всего лишь крохотный кусочек, меньше крупицы, достаточной птицам — он уже где-то там, движется к желудку. Мелочь, способная уничтожить того, кого она ещё хочет узнать. Стереть знакомую личность, свести прожитое на нет. Смотря на него, крик отчаяния так и рвётся наружу. Но губы крепко сомкнуты, почти поджаты. Она не сдвигается с места ни на дюйм, снова опустив взгляд в пол, вороша им колышущиеся зёленые травинки, помятые ходившими здесь ранее ботинками. Просто закрой глаза и снова отключись, чтобы не смотреть на него. Потому что это простое действие приносит слишком много боли. Особенно теперь, когда шок постепенно сходит на нет, позволяя бесчисленному количеству мыслей заполонить голову. Знала бы, что он собирался натворить всё это время — сама огрела бы по голове и вывезла из культа. И плевать, что бросятся в погоню. Это лучше, чем добровольно закончить жизнь так. И лишь когда перед ней возникает тёплая раскрытая ладонь, готовая помочь подняться, Вики спускает ноги на землю и отрывается от скамейки, плавно выпрямляясь, не принимая предложенной помощи. Брови складывают на лбу глубокую морщину от пульсации, немилосердно пронзающей затылок. Они снова вернулись к истокам. Она больна, он будет ухаживать за ней. Она заключена здесь, но на сей раз по собственной воле. А он — её личный тюремщик, готовый в любой момент отпустить. Всё столь неправильно, перевëрнуто с ног на голову подобно их жизням, незаметно связанным с самого детства. И хотя большую часть своего существования они совершенно не знали ничего друг о друге — их судьбы уже были тесно переплетены. Нитка за ниткой — события прошлого сплетались в единый плотный клубок, чтобы в будущем они смогли встретиться. Всё, что было, не могло не произойти, ибо каждый прожитый день неизбежно приближал обоих к этому. Может быть и её чувства навязаны судьбой? Выращены искусственно, подобно организмам из лабораторных пробирок. Маль подхватывает её под локоть, оборачивает свободную руку вокруг талии — чуть выше ушибленной поясницы — прижимая к своему боку, давая необходимую опору. Его объятия согревающие, мягкие, действуют наперекор поселившейся обиде, которую она ещё не готова отпустить. Но, несмотря на опустошение из-за его поступка, Вики не предпринимает ни единой попытки отстраниться. Ровно как и не выпутывается из мантии после, когда нагретая крупным телом накидка опускается поверх поникших плеч. Натуральный мех, ласково гладящий шею, больше не кажется таким жёстким. Возможно создать все необходимые предпосылки для встречи, подвести их нос к носу, столкнуть друг с другом, но чувства? Нет. Их нельзя подделать. Невозможно подселить. Она могла заинтересоваться им, а могла и возненавидеть или вовсе ничего к нему не испытывать. Даже если она оказалась здесь из-за великого плана высших сил — любовь к нему проросла в ней сама. Благодаря ему. Он — виновник её чувств. Большая рука, лежащая на левом боку, дотягивается длинными пальцами до живота, касается самыми кончиками, посылая трепещущую дрожь по мышцам, выводит бессмысленные круги через плотную ткань рубашки на ней. Это слишком приятно, почти успокаивающе, чтобы развеять назойливо желающее укорениться в груди семя сомнений по ветру. Вики смотрит за удаляющейся бестелесной невидимой крохой, которая могла разрушить то шаткое, что остаётся у них, если бы успела пустить корни. Так они и идут вдвоём по неизвестной ей ранее узкой протоптанной тропинке, лишëнной внимания всеобщего праздника, заводной музыки и случайных прохожих, которые могли бы нарушить своим присутствием короткий момент горького единения. Длинные полы мантии волочатся за ногами по земле, собирая на чёрную ткань всю пыль, неожиданно появившуюся после грязи. Будто и вправду не было никакого дождя. Будто её ботинки не облеплены засохшей грязью, собранной в лесу. Дом виднеется впереди. Знакомые очертания вырисовывается из темноты руками искусного художника. С каждым шагом сердце уходит глубже, норовя спрятаться, но само же выдает себя гулом быстрого ритма, что отдаётся стуком в ушах. Воздух сгущается, когда здание становится всё ближе и ближе. Они снова будут заперты здесь — в свободной тюрьме на двоих. Разойдутся по комнатам, не сумев вынести напряжение. Оттолкнут друг друга подобно магнитам с одинаковыми полюсами. И тогда снова воцарится невыносимая тишина, которой за последние дни Вики сыта по горло. Взгляд цепляется за ныне пустующую будку, в которой больше не раздастся весёлый лай, которая больше не будет греть холодными вечерами пушистого друга. Здесь больше нет никого. Кроме них двоих. Подошвы стучат, поднимаясь по ступеням. Тяжёлая прочная дверь закрывается за их спинами. Вместе с глухим звуком мирное оцепенение разбивается и больше не окутывает коконом временного спокойствия. То ли из-за знания того, что их никто не услышит здесь, то ли просто устав терпеть и притворяться, Вики, разувшись на коврике у порога, раздражённо сбрасывает мантию на диван. Голос выходит совсем далёким от грозного, который она ожидала от себя. Наоборот, потерянный, испуганный. Почти дрожащий от эмоций. — Ты соврал мне, — не только констатация факта — истины, которую он не может отринуть — но и самое настоящие обвинение, открывшаяся обида. Она хочет знать почему. Без недомолвок, загадочной многозначительной тишины в ответ или ухода от разговора с помощью перевода темы. Она устала от тайн, разгадка которых полностью ложится на её плечи. Она осталась здесь, ради него, чтобы он не был один, чтобы помочь ему, дать нужную поддержку, выбраться вместе. А он… Маль останавливается на подходе к кухне. Обращённая к ней спина напряжена под облегающей рубашкой — его тело почти каменеет, напоминая своим видом искусные статуи из мрамора времён средиземной античности. Молчание затягивается, словно он не знает, что сказать. Ответ же уничтожает своей сухостью. — Ты не должна была этого знать. И видеть тоже. Будто всё то, что она сделала ради него и его чёртового брата, решившего принять роль овечки на заклание, ничего не значит. Словно это плёвое дело — спасти барахтающегося утопающего, который может отправить спасителя вместе с собой на дно, а её переживания — лишь капля в море. Впадинка под левым глазом дёргается. Пережитые эмоции, умолкшие после спада адреналина в крови, возвращаются с былой силой. Желание попросту ударить его вспыхивает на задворках сознания, заставляя пальцы сжаться в кулак. — Не должна? — вдох сквозь зубы должен успокоить, но оказывает обратное действие. Ей не хочется успокаиваться. Она больше не может молчать. Именно тогда голос и срывается. — Не должна знать, что ты добровольно станешь монстром?! Почти шагнувший вперёд, он замирает. Не ожидавший подобного тона, он застан врасплох. Удивлён настолько, что медленно поворачивается к ней всем корпусом, напоминая крутящуюся фигурку внутри музыкальной шкатулки. Однако лицо всё такое же застывшее — бесчувственное. Почему? Почему он так спокоен? Как он смеет отгораживаться от неё сейчас? Выстраивать очередные неприступные стены, ранее предназначенные для других, а теперь же нацеленные против неё самой. После всего, что они пережили? Это — заслуженная благодарность? — Ты знал, что обречён! — вырвавшийся крик отдаётся эхом от стен. — С самого начала! Знал и молчал! — Вики… — Маль зовёт её почти нежно, пытается утихомирить одним только именем. Приблизившись. протягивает руки, чтобы обнять. Но ей не нужно это бесполезное спокойствие, когда всё вокруг словно по цепочке рушится. — Если бы я… — Замолчи! — она бьёт его по ладоням, толкает в грудь так, что он невольно отшатывается. — Ты и Бонт — вы не сказали мне, ни один из вас! Вики толкает его снова. И снова. Не жалея той силы, что в ней ещё осталась. А он, в свою очередь, не пытается сопротивляться. Позволяя вымещать на себе скопившееся отчаяние. — Зачем всё это было, скажи мне, зачем?! О чём ты думал, когда флиртовал со мной? Потрахаемся и забудем, так? Да? — кулак врезается в его грудь — они находятся слишком близко, чтобы она могла хоть как-то травмировать его, но второй ударяется в расслабленные мышцы следом. — Что я, как Мими, пострадаю по тебе немного, а потом забуду? Что другой мне будет нужен? Горячие слёзы ярости скатываются по щекам. Хватит! Хватит быть таким спокойным! Объясни же, чёрт возьми, ради чего всё это было! Как же она ненавидит его виноватый взгляд! — О чём ты думал, когда трогал, целовал меня? Ты вообще хоть раз задумался о том, каково мне будет, когда после всего, что между нами было, ты просто сотрёшь всё в порошок и станешь кровожадным монстром?! Или тебе настолько плевать на меня? Мог бы тогда сразу сказать, что всё это лишь временное увлечение! — Вики дёргается, пытаясь выбраться из крепкой хватки, когда Маль сграбастывает её в объятия, притягивая к своему тёплому торсу. Она выдирается, истерично извивается, пытаясь наступить пяткой ему на ноги или вовсе пнуть под колено, чтобы он прочувствовал её боль хотя бы физически. — Не трогай меня! Отпусти! Воздух выбивается из лёгких, когда Маль с силой спрессовывает их тела вместе. Извернувшись и освободив руки, она в очередной раз бьёт его кулаками по грудной клетке, слушая рефлекторные хриплые выдохи, что вырываются из глубин его груди. — Лжец! Ненавижу, ненавижу тебя! — комнату заполняет звонкий звук пощёчины. Но даже жжение в собственной ладони не в силах её остановить. Она плачет и бьёт его снова уже с другой стороны. Голова Маля дёргается от силы удара, но он не предпринимает никаких попыток защититься, даже когда загорелые щёки краснеют, а от отросших ногтей остаётся одинокая тонкая царапина. — Зачем это всё было?! Все разговоры, откровения, попытки наладить отношения — зачем вся та близость, если ты знал, что обречён?! …зачем влюбил её в себя? Горячие влажные губы касаются виска в ласковом поцелуе в то время, как руки стискивают спину, больше не давая пошевелиться. И весь запал вдруг исчезает. А после остаётся лишь болезненная пустота, разрывающая душу в клочья. Если бы ей было плевать на него — не сказала бы ни слова, замолчала шок и возмущение в себе, полностью осознавая, что её это нисколько не должно касаться. Решил, значит решил. Это его жизнь, и он волен распоряжаться ей как хочет. Но загвоздка в том, что его судьба Вики вовсе не безразлична. Да, она не мечтала о счастливо-радужном конце, в котором они поселятся на ранчо, заведут лошадей и создадут семью, состарившись вместе. Но мириться с тем, что он вскоре обратится в чудовище, она не может. Он не должен был играть в героя, не должен был жертвовать собой ради благополучия всех остальных. Всхлипывая, Вики прижимается мокрой щекой к его груди, позволяя длинным пальцам запутаться в своих волосах. Слёзы приземляются на тонкую ткань рубашки, образовывая постепенно растекающиеся неровные влажные пятна. — …почему ты не сказал? — шёпот настолько тихий, что его способен перекрыть даже звук дыхания. Больше никаких требований, криков. Теперь она умоляет не молчать. Потому что, если он не ответит, она попросту умрёт здесь, в его бережных руках. Но он молчит. Ноги ослабевают, пока вовсе не подкашиваются от полного бессилия. Как же она его ненавидит. Маль подхватывает её безвольное тело на руки и уносит наверх, грузными шагами поднимаясь по едва поскрипывающей лестнице. Он несёт её не без усилий в напрягшихся мышцах, но выносливости в этом натренированном теле достаточно, чтобы держать её так ещё долгое время. Однако наступает момент, когда ему приходится мягко поставить её на ноги посреди ванной комнаты — к несчастью, слишком скоро. Он даёт время, чтобы вновь найти в себе твёрдость стоять прямо, держа ладонь с распростёртыми пальцами на середине поясницы. Какое-то время Вики бездумно буравит взглядом пол, смотря на полосы бледного света, отброшенных первыми лучами рассветающего солнца. В конце концов она подступает к ванне, открывая воду. Затыкает слив прорезиненной пробкой на цепочке. Он оставляет её, чтобы вскоре принести чистые вещи. Вики слышит шелест свежепостиранной ткани, когда Маль бережно расправляет стопку одежды, которую складывает на стиральной машинке. Не включает свет, который непременно залил бы своей неестественностью все углы комнаты — кажется, сейчас он тоже предпочитает находиться в полутьме. Она хотела бы, чтобы он остался сейчас. Здесь, с ней, неважно каким образом. Как угодно — лишь бы был рядом. Просьба почти срывается с языка. Маль говорит первым, больше не смотря на неё. Его пальцы обводят контуры ворота на домашней футболке. Его футболке. — Мне придётся уйти обратно ещё ненадолго. Лучше ложись спать, не жди, — он внезапно замолкает, осознавая, как действуют на неё его слова. Однако её желание компании не может быть важнее его обязанностей. Вики прекрасно понимает это, но не может спрятать проступившую уязвимость на лице, когда их взгляды на мгновение встречаются. И этого короткого контакта достаточно, чтобы он вдруг признался, продолжая буравить своими угольными глазами её собственные с убеждающей интенсивностью. — Я не сказал, потому что… Вероятно, по той же причине, по которой ты осталась здесь… со мной. Медленные вдумчивые слова растворяются в последовавшей за ними тишине. И тогда он уходит. Плотно закрывает за собой дверь в ванную, не допуская сквозняка. Вики смотрит на опустевшие стены комнаты, не чувствуя в себе абсолютно ничего. Те самые заветные слова, завуалированные в иную оболочку. От желанного человека они приносят с собой радость, перетекающую бурным потоком в чистое счастье, сопровождаются бабочками в животе, желанием допрыгнуть до самой луны. Слова действительно важные, и человек желанный. Вот только вместо яркости чувств с тела мимолётно сходит весь груз. Накрывает словно волной, заглушая реальность, и смывает с собой всё, что лежит на берегу. Тревоги, обиды, эмоции. Оставляет после себя пустой обнажённый песок. Пустота — вот что она ощущает сейчас. Она больше ни о чём не думает, ни о чём не заботится. Забирается в тёплую ванну, слушая долгожданную тишину в голове. Вода плавно омывает мелкой рябью торчащие острые колени, что вскоре покрываются мурашками. Приятная дрожь пробирается вплоть до затылка. Точно ли это можно назвать любовью? Вернее: назовёт ли это любовью адекватный человек? Она понятия не имеет. Но это спокойствие ей нравится. Разморённая водными процедурами с одолевшей усталостью телом, Вики забирается в расправленную постель — Маль успел позаботиться и об этом перед тем, как покинуть дом. Футболка тёмного болотного цвета на ней оказывается велика, потому и продолжает сползать с плеча. На самом деле, Бонт купил для неё предостаточно разных вещей, будто собирал её на полгода. Она до сих пор помнит те два или даже три забитых пузатых пакета. И хотя ночных платьев там было всего несколько, одно из которых крайне непригодно для носки в одном помещении с двумя малознакомыми мужчинами, Вики часто спала в длинных майках и оверсайз футболках — главное, что в собственной одежде. Иногда, когда её вещи ещё находились в стирке, действительно могла взять одежду близнецов. Но Маль перестирал всю корзину ещё вчера, в попытке справиться с тревогой. И из всех футболок сознательно дал именно свою, когда их вещи находятся в разных сторонах шкафа. Нет, она уже давно вышла из возраста, когда благородно отданная куртка понравившегося ей парня могла вызвать бурю тщательно скрытой радости. Но, приятно же, правда? Несмотря на духоту, оставшуюся в доме после недели особенно жарких дней, она накрывается одеялом с головой, пряча под тёплым коконом всё ещё мокрые волосы. Если подумать, исход сегодняшней ночи мог быть гораздо хуже.