Побег в тишину

Сны Гермионы все чаще и чаще возвращали ее в Малфой Мэнор. Она переживала это вновь и вновь и после каждого подобного сна она просыпалась разбитой, а ее сердце колотилось словно барабанная дробь. Всегда было страшно и больно, прямо как тогда. Воспоминания о холодном мраморе, на который проливалась ее кровь навсегда въелись в сознание. Но кроме душевной боли эти сны приносили и физическую, ту, что невозможно ни с чем спутать. Словно десятки круцио вновь впивались в тело, ломали кости, сращивали и снова разрывали их на части. И так по чертовому адскому кругу. Привыкнуть к этому было невозможно, да и рассказывать об этом ей тоже не хотелось. А шрам, словно напоминание, остался с ней на всю жизнь. Его невозможно убрать, невозможно очистить кожу до прежнего состояния. Это словно клеймо, Гермиона была уверена, выиграй Волдеморт войну, подобные шрамы «украшали» бы каждого магглорожденного волшебника. И как бы Гермионе не хотелось этого признавать, все же это клеймо действовало на нее словно проклятье. Она ненавидела шрам, ненавидела даже тогда, когда ее взгляд мельком на него падал. Она ненавидела, когда Гарри и Рон смотрели на чертову надпись и поднимали на нее свои, полные сожаления, взгляды. Вот только это не помогало, жалость никогда не помогала. Иногда казалось, что смерть была бы лучшим вариантом, лучше чем то, что с ней происходило в мэноре. И она радовалась, что ни Гарри, ни Рон не видели этого, лишь мельком, лишь самый конец. После войны любые, даже самые маленькие проблемы, взращивались до глобального состояния. Любая ошибка, случайно брошенная колкая фраза, вызывали слезы почти моментально. А боль от случившегося никогда и никуда не уходила, она всегда была рядом, сильная и невыносимая. Гермиона сама не понимала зачем начала это делать. Казалось, что если она разорвет кожу на своем предплечье, то все проблемы мигом исчезнут или, как минимум, станут меньше. Первым был карандаш, достаточно острый, чтобы располосовать руку до крови, если сильно постараться. Пальцы к нему потянулась осторожно, словно изучая, пробуя. Ей даже не было больно, наоборот было до удивительного спокойно. Особенно спокойствие накрывало ее с головой в тот момент, когда первые капли крови окрасили светлую, почти прозрачную кожу. А после это уже стало вынужденной необходимостью, за кровью всегда следовало спокойствие. Это было больше похоже на заученное до дыр правило. Кровь равно спокойствие. Со временем на руке начали появляться и новые шрамы, сильно отличающиеся от того, что оставила Беллатриса. Новые шрамы помогали скрыть старый, Гермиона принципиально их не залечивала, ей было важно, было необходимо видеть их каждый раз, когда она смотрит на руку. Футболки с короткими рукавами быстро сменились на кофты, а полупрозрачные блузки на плотные рубашки. Но никто так ничего и не заметил, кроме одного единственного человека, который оказался в том месте, где ему не нужно было быть. Этот процесс был интимным, но все же больше походил на крик о помощи и Гермиона точно знала, что на этот крик никто не придет. Она была в этом уверена до того последнего раза в коридоре, пока Теодор Нотт не помог ей. Это же можно назвать помощью? После этого мысли о нем стали панацеей. Гермиона почему-то думала, что теперь они почти связаны, он видел ее уязвимость, он слышал ее безмолвный крик и был рядом в тот самый момент. Его имя на вкус было словно жженный сахар, немного терпким, но все еще очень сладким. Казалось, именно такой вкус у боли. Сладко-терпкий. и Гермиона соврет если скажет, что этот вкус ей не нравился. Наоборот, она отчаянно желала испробовать его вновь. Возможно, в этом и была причина того поцелуя? Терпкая сладость выглядела необходимой и очень заманчивой. Но как теперь о нем не думать? Мысли о Теодоре почти затмили внутреннюю боль. С последнего их контакта прошло около трех недель, Гермиона старалась не искать с ним встреч, не переглядываться на уроках или в Большом Зале. Она хотела казаться взрослой в своих ощущениях, прекрасно зная, что для Теодора Нотта тот поцелуй ничего не значил. И Гермиона очень старалась отбросить все своим мысли о том вечере, о нем, но возвращаться к тому поцелую было слишком заманчиво. Теодор был прав во всем, особенно в том, что их поцелуй ей понравится куда больше, чем с Гарри. Все ее предыдущие разы с другими парнями казались детским лепетом, пробниками. Но поцелуй с ним, о, Мерлин, он был совершенно другим. Губы до сих пор покалывали лишь от одного воспоминания. Она до сих пор ощущала его руки на бедрах, шее, это все казалось реальным, настоящим и очень правильным. И игнорировать желание о повторении было крайне сложно. Но Драко Малфой, который постоянно за ней следил лишь упрощал ей жизнь, стало совсем легко не смотреть на Теодора из-за страха быть пойманной. Однажды Невилл, который был не шибко внимательным, заметил, что Малфой пялился на нее весь урок. И как бы Гермиона не хотела бы от этого отмахнуться, ей, все же, нечего было предоставить Невиллу, чтобы утолить его интерес. И Малфой был действительно не тем, чей взгляд она хотела бы на себе поймать. Отвлекаться от всего происходящего помогала еще и тайна, нависшая над смертями Пожирателей. Кроме этого Гермиону мало что интересовало в последнее время, ну если не считать губ Теодора Нотта. — Ты чего? — тихо спросил Невилл, когда Гермиона уже около минут пяти пялилась на яблоко держащее в руке. — Что? — непонятливо спросила она выйдя из транса. — Знаешь, в последнее время ты ведешь себя все страннее и страннее, Гермиона. Она не знала, что ответить ему и потому принялась за еду, главное, чтобы Невилл не донимал ее расспросами. Сегодня у нее загруженный день, слишком много уроков, слишком много домашней работы и совершенно не было времени на то, чтобы занять себя тем, что ее сейчас действительно интересовало. Гермиона сохранила тот выпуск Пророка с информацией о смерти Джагсона, она перечитывала эту статью так много раз, что казалось еще немного и газета порвется лишь от одного ее взгляда. Она прятала ее под своей подушкой, и по ночам, закрываясь пологом кровати, освещая газету люмосом, она читала ее по несколько десятков раз. Гермиона и сама не понимала зачем читает одну и ту же статью вновь и вновь, ведь ничего более там не сказано. И это раздражало, ни единой подсказки, абсолютное ничего. Признаться честно, она даже с неким волнением ждала новый Пророк ожидая, что там будет какая нибудь новая информация. Она пообещала себе заняться поиском информации сразу же после того, как сделает домашнюю работу и Гермиона просто надеялась, что сможет управиться с этим куда быстрее, чем обычно. Выходя из большого зала Грейнджер не изменяя себе смотрела под ноги, совершенно игнорируя все, что происходит вокруг и именно потому совсем не заметила Теодора, что стоял в коридоре прямо у самих дверей, выйдя всего за несколько минут до нее. Она впечаталась в его спину сильно ударившись носом. — Осторожнее! — прорычал Теодор. Гермиона сразу поняла кто перед ней стоит, ей не нужно было поднимать взгляд, чтобы определить чей этот хриплый и уже ставшим привычным голос. — Я…извини, просто… — Просто будь внимательнее, ладно? — зачем-то произнес Теодор немного отступая от Гермионы.

***

— Просто будь внимательнее, ладно? Блядь, серьезно, Теодор? Будь внимательнее? Все это время, что они игнорировали друг друга Теодор старался лишь думать о том, что так было правильно. И хоть временами у него и было неописуемое желание заговорить с ней, сесть за ее стол в библиотеке, привлечь ее внимание, но вместо этого он отдавал свое предпочтение игре в молчанку, словно ему тринадцать. После их поцелуя той ночью, Грейнджер, казалось, замкнулась в себе. А он притворялся, что это не настольно важно, игнорируя навязчивое желание. — Конечно, — тихо ответила Гермиона не поднимая глаз. Он уже и забыл их глубину. Карие, но не обычные, скорее ближе к кофейным, темные, насыщенные, всегда блестящие. И стоило ей только поднять свой взгляд на него, как в теле Тео словно что-то оборвалось. Это все еще ничего не значит, — старательно напоминал он себе каждый раз вспоминая тот поцелуй. Он отлично помнил и их разговор с Малфоем, после которого несколько дней они не избегали друг друга. Теодор явно дал понять Драко, чтобы тот перестал лезть в его жизнь, следить за ним, словно подлавливая в самый неподходящий момент. Когда Гермиона собиралась уйти Тео, казалось, не выдержал. Он зачем-то схватил ее за локоть удерживая на месте, отчего Грейнджер непонятно уставилась на него своими большими глазами, хлопая ресницами. — Что ты… Но ответа получить ей было не суждено. Теодор повел ее в один из темных коридоров, впечатывая в стену. Сколько прошло времени? Три недели? Он старался убеждать себя, что это ему не нужно, что это просто минутное помутнение. Он пытался игнорировать. Вот еще немного и все исчезнет, испарится. Но все было по-настоящему, дрожащая Гермиона по-настоящему трепетала в его руках, а ее кофейный взгляд впивался в его синие глаза. И его старания тут же оказались бессмысленными. — Тео, — мягкий, совсем тихий голос Нотт прижался своим лбом к ее, закрыв глаза и тяжело дыша. Она казалась глотком воздуха. Что, блядь, со мной творится? Ему отчаянно хотелось быть просто рядом, просто касаться, просто чувствовать. Чтобы она стояла здесь и принимала все то, что он готов ей сейчас дать. Просто дать, не прося ничего в ответ, как бы ему не хотелось. Теодор аккуратно прильнул к ее волосам, вдыхая их аромат, руками осторожно касался ее тела, что было спрятано под слоями одежды, но почему-то сейчас эти тряпки не так раздражали. — Тео, — вновь повторила Гермиона, аккуратно касаясь своими руками его плеч. Он нагнулся ниже, прижимаясь носом к ее тонкой шее, так сильно, так необходимо. Нежные руки девушки сильнее сжимали разгоряченные плечи Теодора, то ли в желании отстранить, то ли в желании сильнее прижать. Теодор аккуратно подхватил ее губы своими, совсем невесомо, нежно, осторожно, пробуя их на вкус. Теперь он не изучал ее тело руками, лишь придерживал одной за талию, а другую положил на шею, совсем немного сжимая, чувствуя ее отчаянный пульс, наверное, такой же, как и у него. Гермиона отвечала так же осторожно и нежно, и он соврет, если скажет, что это не приносило ему колоссального удовольствия. Когда Тео усилил напор поцелуя, Гермиона тут же прижала ладони к его груди. — Тео, — словно моля, прошептала она сквозь жадные покусывания губ. — Просто молчи, ладно? — он даже не узнавал свой голос, прижимаясь своим ртом к ее. — Нет, стой, пожалуйста, — Гермиона почти шептала, смотря прямо в его глаза. — Это…я не хочу так, Теодор. Тео шумно выдохнул, нежеланно отстраняясь от Гермионы, но все еще не убирая руки с ее тело. — Иного я не могу тебе дать, Гермиона. — Тогда зачем все это, Тео? Зачем каждый раз ты делаешь это? Эти поцелуи, касания, зачем, Теодор? Ответь мне!

***

Гермиона видела, как Теодор меняется в лице от каждого ее слова, видела, как сжимается его челюсть, а хватка на ее талии становится все сильнее и сильнее. То, что она замечала оставляло след где-то внутри нее, неприятный, неправильный. — Что ты хочешь от меня услышать? — Правду, мне нужна лишь она. Гермиона почувствовала, как опустела талия от его рук. Как стало внезапно холодно и мрачно. — Вот тебе правда, Грейнджер. Это просто забава, способ расслабиться, не более. Относись к этому проще. Слова словно пощечина. Она старалась не строить иллюзий и не видеть в нем какого-то принца на белом коне, все то время, что они друг друга игнорировали лишь подтверждало необходимость этого самого игнорирования. Все, что случилось — ошибка, огромная и неправильная. И Гермиона была уверена, что еще долго будет жалеть о своем поступке. Но отчего внутри было так терпко? — Ты лжешь, — ответила она тихо, — зачем ты лжешь? — В чем проблема, Грейнджер? — едко. — Просто поцелуи, ничего незначащие, перестань делать из этого трагедию. Мы даже не трахались, а ты раздуваешь из этого словно я тебе что-то обещал, словно что-то должен. — Уходи! — прокричала Гермиона, — проваливай отсюда, чертов ублюдок! Теодор усмехается и медленно уходит даже не обернувшись. А ей так хотелось, хотелось, чтобы он извинился, сказал, что все это просто идиотская шутка. Она разбита, вновь разбита на тысячи кусочков. Будет ли это иметь конец?

***

Он едва ли отошел на десять метров, как дорогу перегодил Блейз Забини, чьи губы были растянуты в привычной ему усмешке. Блейз положил свою руку на плечо другу и только собрался открыть рот, когда Тео его опередил. — Мы не будем об этом говорить, — словно себе произнес Теодор. — Уверен? — Блейз оглянулся назад, смотря на разбитую Гермиону. — А мне кажется с тобой просто необходимо поговорить, Нотт. Теодор очень старался не оборачиваться, он и так понимал, что сделал достаточно для того, чтобы все это больше никогда не повторилось и хоть на душе и было дерьмово, но почему-то это решение ужасным не казалось. Или он просто обманывал себя. — Она все еще смотрит на тебя, — говорит Блейз, прежде чем они завернули за угол. — Взгляд разбитого сердца, давно я такой в твою сторону не видел. — Ты можешь помалкивать? Но Забини и не собирался, он резко остановился и немного прищурившись произнес: — Знаешь, — начал он, — пару недель, что я наблюдал за той, что отчаянно желала получить твоего взгляда, все же получала их, но от другого. Меня это удивило. Зачем Малфой постоянно на нее так пялится? — Малфой? — перебил его Теодор. — О, ну наконец-то я тебя заинтересовал, приятель, — Блейз улыбнулся обнажая свои белые зубы. — Малфой пялился на нее? — Каждую секунду своего свободного времени, Нотт. Я бы, конечно, посоветовал тебе вернуться к той грустной девчонке и показать ей чьи именно взгляды она должна получать. Но едва ли ты меня послушаешь. Так и зачем Малфой за ней наблюдал? Не поверю, что из интереса к Грейнджер. Есть мысли? — Думаю, догадываюсь, — быстро проговорил Тео. Теодор понимал, что Драко глаз не спускал с Грейнджер лишь из-за того, что застал их вместе несколько недель назад. И, возможно, в этом и была причина, по которой Гермиона к нему так ни разу и не подошла за все это время. — Не поделишься, по глазам вижу, — протянул Блейз. Тео и не собирался ничего рассказывать Забини. Он считал, что едва ли это как-то должно касаться Блейза. Тот просто был слишком любопытным, да и никогда не скрывал этого. Но почему-то то, что Малфой следил за Грейнджер как-то задевало. — Что еще ты видел? — Блейз, казалось, улыбнулся еще шире. — Уверен, что хочешь знать? Это же ничего не значит, верно? Уже нет. — Выкладывай Забини. Они снова двинулись в сторону учебного крыла. — Дальше это мои наблюдения, но знаешь, стоит нашей гриффиндорке выйти из Большого Зала, как Малфой тут же подрывался следом. Она идет в библиотеку, Малфою внезапно тоже необходимо отправиться туда же. Я готов был списывать это на больную заботу о тебе, чтобы, кхм, цитирую: ты не запачкался. Так что Нотт, перестань заниматься хуйней, ладно? Это, наверное, тяжело: убеждать себя, что тебе похуй, когда это совсем не так, верно? — Закройся. Так они и шли на уроки, Блейз раззадоривал его на эмоции, а Теодор тактично посылал друга каждый раз, когда тот переходил черту. Но все же он был благодарен Забини за то, что тот с ним поделился своими наблюдениями. Для Тео это на многое открывало глаза.

***

В библиотеке ей всегда думалось лучше, мысли не были спутаными, а общая атмосфера позволяла расслабиться и отдохнуть. Для разнообразия Гермиона взяла книгу под названием: «Тайны, покрытые мраком волшебного мира». Она не надеялась там что-то найти, это была книга просто чтобы отвлечься, но какое же было ее удивление, когда в оглавлении она нашла целую главу, которую посвятили смерти Атласа Деррингтона. Целая чертова глава для того, кто измывался над своей дочерью, унижал ее и отправил в руки человеку, что готов была убить своего же ребенка. Это казалось чертовски ужасным. По началу ничего интересного не было, она узнала, что Атлас учился в Дурмстранге, куда его отправил отец, после, на одном из балов, где были приглашенные музыканты, Атлас познакомился с оперной певицей Афелией Равини, которая впоследствии стала его женой. Через пять лет после свадьбы в 1881 году Афелия родила свою первую дочь, они назвали ее Деметрой, в честь пробабушки Афелии. Спустя шесть лет, в 1887 году у Афелии и Атласа родилась еще одна дочь — Делла, что стала любимицей в семье. Делла и Деметра, так кто же из них? Гермиона перелистнула страницу, дабы узнать еще больше информации об этой семье. Но на глаза попадались лишь строчки, которые не имели под собой ничего важного. Сплошные истории из жизни Деллы и почему-то ничего о Деметре, словно ее специально вычеркнули из жизни этой семьи упомянув лишь ее рождения. А что если… Ей нужны догадки, подтверждения, хоть что-то, что прольет свет случившееся. На самой последней странице Гермиона находит колдографию Афелии и Деллы в темных мантиях и маленькими, черными шляпками с цветком красной розы в них, их изобразили идущими возле кладбища, а внизу подпись «1903 год. Похороны Атласа Деррингтона. Это оно? Это точно оно! Гермиона чувствует небывалую дрожь на кончиках пальцев, словно она почти добралась до сути, словно разгадка стала чуточку ближе. Хоть это и совсем маленькое открытие и, возможно, к делу не относящееся, но все же она смогла. Ей удалось и почему-то именно это приносило небывалую радость. Она прикусила нижнюю губу и захлопнув книгу встала изо стола. Погруженная в собственные мысли Гермиона совершенно не замечала взгляда Драко Малфоя, что уже некоторое время наблюдал за тем, как эмоции на ее лице сменяются слишком быстро. Но стоило ей поднять голову, стоило просто отвлечься, как ледяной взгляд серых глаз тут же впился в ее карие, теплые. Она опешила, не зная, как реагировать, его взгляды постоянно ее нервировали и отвечать на них ей вовсе не хотелось. Гермиона уводя взгляд направилась в сторону выхода, когда Малфой перегородил ей дорогу. — Дай мне пройти, — осторожно сказала Грейнджер не желая вступать в конфликт. Но это было почти невозможно, они оба взрывались каждый раз, когда пересекались. Словно это было нерушимым правилом. В чем дело, Грейнджер? — возмутился с насмешкой Драко. — Сегодня ты одна, куда же делся Нотт? Вот о нем ей точно не хотелось говорить. Гермиона закатила глаза, прижимая к груди книгу, словно щит, она сдвинулась в сторону, чтобы обойти слизеринца, но у того, видимо, были на нее другие планы. — Малфой, просто дай мне пройти, — повторила Гермиона. — Тебе понравилось? — слишком резко спросил он. — Что? Она действительно не понимала его, да и понимать не хотелось. Просто уйди, Малфой. — Трахаться со слизеринцем? — он произнес это так невозмутимо, словно эти слова были для него нормой. Но вот Гермиона терпеть это не была готова. — Закрой, к чертовой матери, свой рот, Малфой! — Обычно Нотт более избирателен в девушках, Грейнджер, я могу его понять, когда любая падает к ногам, то всегда хочется чего-то другого, экзотики, гря… Он не смог договорить, потому что звонкая пощечина тут же разрезала помещение своим звуком. Кажется, что даже Гермиона удивилась своим действиям. Она застыла на месте, словно в замедленной съемке следя, как Малфой языком проверяет щеку изнутри, удостоверяется, не принесла ли она ему больших увечий. Гермиона даже не догадывалась что было бы дальше, если бы за спиной Малфоя не показался ухмыляющийся Блейз Забини и скучающий Теодор Нотт, который всем своим видом показывал, как ему наплевать на то, что происходит. — Грейнджер, ты меня, конечно, удивила, — с улыбкой произнес Забини вставая между Драко и Гермионой. — Ты — чертова сука! — рычал Малфой. — Как ты посмела, шлюха?! — Малфой, закрой свой рот, — спокойно приструнил его Тео. — Ты видимо один не понимаешь, что заслужил эту пощечину. Гермиона была уверена, что ни Блейз, ни Теодор не смогут удержать озверевшего Малфоя, который пытался оттолкнуть Забини, чтобы добраться до нее. Она сделала шаг назад, желая, чтобы дистанция увеличилась, и он точно не смог бы даже коснуться ее. Ей было страшно… было страшно не смотря на задорный взгляд Забини, который спиной удерживал Малфоя. Ей было настолько страшно, что слезы непроизвольно крупными каплями скатывались по щекам. — Грейнджер, — тихо позвал ее Теодор. Но она даже не слышала его. Вместо этого в ушах звенел другой голос, свой, отчаянный, внутренний, который кричал, ревел, делал все, чтобы она услышала. Сделай это. Сделай, сделай, сделай, сделай, сделай, сделай. Руки непроизвольно сжались в кулакb, а тонкие ноготки врезались в мягкую кожу ладоней, там точно останутся следы. Гермиона все еще стояла на месте, а голос и не собирался умолкать. Сделай себе больно, сделай, сделай, сделай.Ты же знаешь, что будет легче, сделай это. Прямо сейчас, сделай, сделай, сделай. И она не смела его ослушаться. Все было слишком быстро. Гермиона упала на пол, прижав колени к груди, поспешно расстегивая рукав рубашки, да так яростно, что маленькая пуговка тут же нашла себе место на полу, беззвучно падая куда-то к ногам. Сделай. Сделай. Сделай. Тебя полюбят, сделай это. Гермиона ничего не слышала, кроме своего внутреннего голоса, который, казалось, умолял, который вел ее. Она быстро закатила рукав, обнажая множество шрамов на своей руке и долго не думая взяла острый карандаш, который все это время был у нее в волосах. Резкое движение вдоль предплечья и желанное спокойствие накрыло с головой. Она яростно вдавливала карандаш в тонкую кожу, разрывая ее, врезая его глубже в уже имеющиеся шрамы. И только когда пошла кровь, что случилось почти сразу, она поняла, что пропала. Но даже это ее не останавливало, Гермиона быстро тянула карандашом в разные стороны, стараясь принести себе больших увечий. — Что… — Грейнджер… Кто-то коснулся ее руки, желая остановить процесс. Но сил у нее в этот момент было куда больше, Гермиона продолжала разрывать кожу, пока сильные руки не подняли ее с пола, уводя ее кисть с карандашом куда-то в сторону, прижимая к телу. Оттолкни его, сделай это, сделай, сделай, сделай. Она начала брыкаться, пинаясь ногами, ударяя парня по коленям, по его телу, желая выполнить приказ своего внутреннего голоса. Но твердое тело было сильнее, оно с такой яростью прижимало Гермиону к себе, что, казалось, девушка даже не может сделать и вздоха. Тшш, — послышался тихий шепот где-то возле уха. — Тихо, Гермиона, тихо. Ты в безопасности, тшш. В безопасности? — Тшш, — голос был таким тихим, что она невольно расслабилась, опустив свои руки. Она ослабла, повинуясь уже другому голосу, настоящему, не тому, что кричал в ее голове.

***

Теодор старался не испытывать никаких эмоций, пока мягко покачивал из стороны в сторону, наконец, расслабленное тело Гермионы Грейнджер. Он даже не смотрел на замолчавшего Малфоя, что стоял где-то рядом и бросал нервные взгляды на Нотта, ему было плевать и на Забини, чье лицо исказилось в сожалении, казалось, впервые в его жизни. — Тшш, — продолжал шептать Теодор. Он аккуратно свободной рукой убрал кудрявые пряди с мокрого лица Гермионы. Она осторожно приоткрыла затуманенные глаза и тут же их закрыла. Теодор аккуратно перенес ее к самому дальнему столу в библиотеке, к ее столу. Попутно кивнув Блейзу на книгу, которая выпала из рук Гермионы. Забини и Малфой последовали следом, не смея промолвить и слова. Тео усадил Гермиону на стол все еще укачивая ее словно ребенка. Он видел, что она успокаивалась, видел и то, как кровила ее рука, как кровь пачкала его и ее одежду, но ему было на это плевать. Теодору было страшно, ему было пиздец как страшно и легкое укачивание девушки в его объятиях — единственное, чем он сейчас мог ей помочь. — Я…я, — тихо шептала Гермиона. — Тише, все в порядке, — так же тихо отвечал он. Нотт заметил, как тело девушки вновь напряглось, когда она услышала его голос. Тео снова начал сильнее обнимать Гермиону не прекращая покачивания. Ему казалось, что это поможет, он надеялся, что это поможет. Это, блядь, должно помочь! — Я не хотела, — голос Гермионы надрывался, — я не хотела, я…я…я просто не могла иначе. Я не хотела, правда не хотела. Она несмело подняла на него свои кофейные глаза, боясь смотреть куда-то кроме его лица. Гермиона ощущала присутствие других, но, казалось, что если она не будет на них смотреть, то они исчезнут. Она бы хотела, чтобы они исчезли, чтобы не видели ее такой. Жалкой и униженной. — Все хорошо, Гермиона, — ласково произнес Теодор, поглаживая мокрую щеку девушки. — Все хорошо. Грейнджер осторожно кивнула, уводя взгляд на свою изувеченную руку и испачканную в ее крови одежду. Тео старался сделать все, чтобы она туда не смотрела, уводил ее руку в сторону, поднимал одними пальцами ее подбородок, чтобы она только отвлекалась. Чтобы это вновь не повторилась. — Спасибо, — шептала Гермиона доверчиво уткнувшись своим носом в рубашку Теодора, — спасибо. Тео осторожно поглаживал ее волосы, немного прижимая пряди, что торчали в разные стороны. Когда Гермиона успокоилась окончательно он немного ослабил свои объятия, но не отходя до конца. — Тебе нужно к мадам Помфри, — прошептал Тео. –Твои раны, они… — Нет, пожалуйста, Тео, нет, нет, нет, — Гермиона яростно качала головой, — никто не должен это видеть, пожалуйста, Теодор не веди меня туда. — Но тебе необходимо залечить их, Гермиона. — Они пройдут, я просто… Теодор ничего не ответил. Он повернулся одним лицом к Блейзу и стальным голосом произнес: — Припрятанный экстракт бадьяна все еще у тебя? — Забини быстро кивнул. — Хорошо, — словно себе ответил Тео тут же оборачиваясь к Гермионе, — сейчас я приведу тебя в порядок, хорошо? Тебе нужно будет пройти через Пинс так, чтобы она тебя не заметила, ты сможешь? Гермиона согласно кивнула, не поднимая на него своих глаз. Теодор одним движением палочки отчистил кровь с одежды и с руки, но раны продолжали кровоточить. Забини, словно джентльмен, одолжил свой пиджак Гермионе, чтобы она его надела скрывая кровоточащие порезы. Она приняла его с волнением, словно боясь и тут же надела на себя скрывая свое тело. — Сейчас мы с тобой пройдем через Пинс, постарайся сделать все, чтобы она ничего не заметила, ладно? Иначе уж она точно отправит тебя к Помфри. Теодор помог девушке слезть со стола придерживая ее за руку. Он не хотел отпускать ее, боясь, что Гермиона снова начнет истязать себя. Им удалось пройти незамеченными, к счастью, Пинс даже не подняла на них взгляда. Когда они двинулись в сторону лестницы, ведущей в подземелье Слизерина Гермиона вновь заметно напряглась. — Я не могу туда пойти, — протестовала Грейнджер. — Я наложу дезиллюминационные чары на тебя, мы осторожно пройдем в мою комнату, залечим твою рану, а после, когда ты придешь в себя, я провожу тебя до гриффиндорского общежития, хорошо? Она промолчала, но больше не протестовала. Теодор наложил чары, когда они оказались у портрета слизеринского общежития. Он осторожно провел ее до своей комнаты, которую делил с Блейзом и Малфоем, к счастью, гостиная была пуста. Когда Блейз и Драко зашли в комнату следом, дверь за ними захлопнулась, Тео наложил на комнату чары тишины, чтобы никто их не услышал. Он усадил Гермиону на свою кровать, снимая с нее пиджак Блейза. — Спасибо, — тихо произносит она в сторону Блейза. Тот лишь несмело улыбается, забирая свою одежду. — Бадьян, Блейз, — напомнил Тео. Забини тут же метнулся к большому сундуку, что прятался под соседней кроватью, он копошился там несколько минут прежде, чем достал маленький бутылек с жидкостью. — Не переборщи, — напомнила ему Гермиона вернув себе привычную манеру. — Никогда. — Теодор наградил ее мягкой улыбкой. Он капнул на ее раны всего пару капель и в это же мгновение шрам запенился и осторожно начал затягиваться, что вызвало у Гермионы громкий вздох. — Что, никогда не использовала его? — с той же улыбкой произнес Тео. — Не на себе. Тео лишь успел открыть рот, когда Малфой тихим, едва знакомым, голосом произнес: Это я довел тебя до этого? — его взгляд был устремлен на Гермиону. — Малфой просто заткнись ладно? — осадил его Теодор. — Я, я не знаю, — прошептала девушка, — я просто не думаю, когда делаю это. — Но ты начала делать это после нашего, кхм, разговора, Грейнджер. Она опустила взгляд на свои руки. — Чаще всего это случается после стрессовых ситуаций, — почти шепотом ответила она, — так что да, наверное, меня до этого довел наш…разговор. Драко приоткрыл рот и тут же его закрыл. Теодор же испытывал странное чувство от того, что Малфой наконец понял своей дурьей головой как был не прав, жаль только благодаря чему он это понял. Тео и не ждал, что Драко извинится перед Гермионой. По правильному и он сам должен перед ней извиниться. Вот только его язык не поворачивался. После сказанных ей ранее слов он чувствовал себя отвратительно, специально вдалбливал себе в голову, что все его слова были правдивыми. Возможно, в какой-то степени, так оно и было, но он определенно точно не должен был говорить то, что сказал. — Почему, — начал Блейз, — почему ты ничего не делаешь с этим? — он кивнул на ее руку. — Это…это помогает мне. — Помогает, Грейнджер? — взревел Драко. — Малфой! — на этот раз уже Блейз его осадил. — Сначала я делала это, чтобы другие шрамы закрыли этот, — она указала на надпись на своей руке, — я хотела, чтобы однажды его просто не было видно, иначе от него невозможно избавиться! Это словно клеймо, понимаете? Клеймо, оно всегда будет мне напоминать тот…тот день, а я уже больше не могу. Я больше не могу его вспоминать. Теодор сел на корточки у ног Грейнджер, беря ее руки в свои, осторожно поглаживая кисти рук большими пальцами. — А теперь? — спросил Блейз. — Это голос, — прошептала Гермиона, — голос в голове, он заставляет, а я просто не могу, не хочу сопротивляться. Тео провел рукой по волосам, приглаживая взъерошенные кудри. Он уже устал, просто устал от этого процесса, но она ведь живет с этим! Постоянно! Каждый гребаный день. — Наверное, мне пора, — произнесла Гермиона вытаскивая свои руки из хватки Теодора. Для него это ощущалось потерей. — Может тебе посидеть еще немного? — вмешался Блейз. — Ну, знаешь, вдруг тебе снова станет…плохо? Если нужно мы прогоним Малфоя к чертям собачьим. Теодор усмехнулся. Блейз вернулся. — Все в порядке, — ответила Гермиона улыбаясь. — Останься, — произнес Нотт. Он чувствовал себя сопляком, что уговаривает девушку провести с ним немного времени. Гермиона же неловко осмотрелась, проводя взглядом сначала одного слизеринца, потом на другого. — Я тоже могу уйти, ну, если вам нужно время побыть наедине, — губы Блейза растянулась в еще более широкой улыбке. Малфой толкнул Забини в плечо и потащил на выход, оставляя Тео и Гермиону вдвоем, что удивило всех. Когда дверь за парнями закрылась, Теодор тут же почувствовал, что Грейнджер напряглась. И он, блядь, понятия не имел, что с этим делать. Он все еще сидел на полу у ее ног, боясь даже двинуться, чтобы та не ушла. Почему-то сейчас он, словно, нуждался в ней. Ему действительно охренеть как хотелось, чтобы она была рядом. — Слишком много событий за один день, как думаешь? — мягко спросил Теодор вновь взяв ее руки в свои. — Мне жаль, что ты вновь это увидел. — Не думаю, что Малфой побежал бы тебе помогать, Гермиона, так что полагаю я оказался в нужном месте и в нужное время. — Но почему? Ее голос был похож на писк, отчаянный и ничего непонимающий. — Почему? — переспросил Нотт. — Да! — воскликнула Гермиона. — Зачем ты мне помогаешь? Ты же сам сказал сегодня, что я тебя просто забавляю. Вот и настал момент, когда слова Тео обернулись против него самого. — Это ничего… — Не значит, я помню, Нотт. Но я все еще не могу понять! — Блядь, Грейнджер! — он смотрел прямо на нее. — Я тоже нихера не понимаю. Я знал, что пожалею о том, что сказал. И будь уверена, был бы у меня маховик времени, то я бы вернулся в прошлое и ни за что бы не произнес этих слов. Гермиона осторожно провела пальцами по его густым волосам. Наощупь они были словно жесткая солома, но ей нравилось. Он был колким и в жизни. — У нас не может ничего быть, Гермиона, — Тео тут же потянулся головой за ее рукой, чтобы та лишь продолжала. Гермиона сильнее сжала его волосы. — Я знаю. — Мы просто не можем… — Я знаю, Тео. Просто закрой рот, Нотт! Он встал с пола нависая над ней, смотря сверху вниз. Ему нравилось, как она задирала голову, чтобы взглянуть на него, это, почему-то, чертовски его заводило. Один взгляд, такой невинный и почему-то необходимый. Теперь уже Теодор гладил ее волосы, а Гермиона льнула к его рукам, желая лишь, чтобы он ни за что не останавливался. — Мы можем забыть об этом, — прошептала она не опуская взгляда, — на один вечер. Мы можем просто забыть. — Можем, — тут же ответил Тео подхватывая Гермиону за талию. Он осторожно поднял руки выше, проводя ими по ее ребрам и небольшой груди, на ней он не на долго задержался, чем вызвал рваный вздох у Гермионы. Губы растянулись в улыбке. Как он может от этого отказываться? В этот раз Гермиона была куда смелее, она поцеловала его первой. Обхватывая мягкие губы своими, кусая, впиваясь в его рот языком. Сладко и терпко. — Грейнджер… — прорычал Тео в ее рот. Но им уже было плевать. Их не интересовали выставленные друг перед другом границы, их не интересовали и бессмысленные запреты. Были только они, оба, прямо здесь и сейчас. Теодор не дал долго Гермионе управлять поцелуем, он перехватил ее губы всего несколько секунд спустя. Целуя ее так, как ему нравилось. С напором, с силой. Языком он изучал ее рот, проводя им по зубам, задевая ее язык и переплетая его со своим. Он еда сдержался от чертового стона. Тео усадил Гермиону вновь на свою кровать, садясь прямо напротив. Он мягко взял ее лицо в свои ладони. Она была мягкой, очень гладкой и сейчас безумно необходимой. Грейнджер осторожно провела своими руками по его груди собирая в этой части рубашку в складки. Теодору безумно хотелось, чтобы она просто сорвала с него этот бессмысленный кусок ткани, который лишь мешал. И она, словно читая его мысли, тут же начала расстегивать пуговицу за пуговицей, опуская с его плеч плотную ткань рубашки. Гермиона осторожно провела пальцами по его мышцам, словно запоминая их наощупь. — Черт, Грейнджер, — Теодор оторвался от нее лишь на мгновение, чтобы сбросить надоедливую рубашку. Ей это понравилось, он видел, как заблестели ее темные глаза. Идеально. Просто, блядь, волшебно. Следующей на очереди была ее рубашка, как бы Теодору не хотелось разорвать ее по швам он, все же, старался сдерживать себя, боясь отпугнуть ее. Когда все пуговицы ее рубашки были расстегнуты он осторожно освободил ее руки, вытаскивая сначала одну из рукава, потом другую, отшвыривая ненужный кусок ткани куда-то в сторону. Тео отодвинулся от нее, чтобы рассмотреть. Ему всегда было безумно интересно как она выглядит без застегнутой под горло рубашки. И не прогадал, она была идеальной. Светлая кожа, с небольшими родинками на ребрах и шее. Ее грудь скрывал белый лифчик, самый обычный, никакого кружева, ничего. И это заводило еще сильнее. Тео завел руку ей за спину, чтобы скорее расправиться с последним препятствием на ее груди. Защелка лифчика со звуком открылась, освобождая тело Гермионы от этих оков. Тео тут же избавился и от него изучая нежность ее кожи, небольшую грудь с розовыми сосками, которые сейчас едва ли не глядели на него. Гермиона непроизвольно потянула руки к груди, прикрываясь. — Я… — Все хорошо, Гермиона, все хорошо. Тео отнял ее руки заменяя их своими. Он нежно проводил пальцами по груди изредка задевая соски, чем вызывал то ли стон, то ли вздох Гермионы. Она была совершенной, идеально правильной, безумно необходимой. Грейнджер вновь прильнула к его губам, не забывая поглаживать слишком горячую кожу Теодора. Он бы отдал все, чтобы увидеть их двоих со стороны. Когда Теодор положил Гермиону на свою кровать всем телом, она в миг напряглась. — Я остановлюсь, — прошептал он ей в губы, — просто скажи.

***

— Я остановлюсь, — прошептал он ей в губы, — просто скажи. Но Гермиона и не собиралась, она лишь ближе прильнула к нему, выгибаясь в спине и задевая своими сосками его грудь. Было чертовски приятно, так приятно, как никогда раньше. Мысль о том, что она лежит полуобнаженная перед ним, заводило ее до немыслимых пределов. Тео подхватил ее ногу сгибая в колене, поднимаясь ладонью выше под юбку, задевая самый край ее трусиков. Она вспыхнула огнем, это было чувственно, необходимо, прямо сейчас. Она сделает все, что угодно, лишь бы Нотт не останавливался, никогда. Теодор осторожно провел рукой вбок, накрывая ее ягодицы, крепко сжимая, да так сильно, что, Гермиона была уверена, останутся синяки. Но на ягодицах Тео долго не оставался, он вернул свою руку на кромку ее трусиков, нужно поглаживая через ткань белья место у ноги. — Тео, — прошептала она моля его зайти дальше. Он, казалось, не смел ей отказывать. Пальцами он провел по половым губам через трусики, осторожно задевая клитор, чем вызвал у Гермионы отчаянный вздох и волну мурашек, что в миг покрыли ее тело. — Грейнджер, блядь, что ты со мной делаешь? — на этот вопрос он не ждал ответа. Тео вновь начал осторожно поглаживал ее через трусики, хоть и хотелось их сорвать, разрывая на части куски ткани. Когда его руки потянулись к резинке трусов, Гермиона шумно вздохнула, он потянул их вниз, оставляя где-то в районе коленей. Теперь ему ничего не мешало касаться ее нежной плоти. Теодор развел ноги Гермионы шире, проводя пальцами по внутренней стороне бедра и направляясь к ее центру. Она и сама подставляла себя, желая, чтобы он не медлил. И он слушался. Его пальцы впились во влажные складки, немного раздвигая их в стороны и поглаживая внутри. Больше своего внимания он уделял ее клитору, круговыми движениями поглаживая сначала в одну сторону, а через мгновение в обратную. Гермиона забыла, как дышать, делая жадные всхлипы в попытках набрать в легкие воздух. Тео усилил свои движения набирая скорость, доводя ее до исступления. — Тео, пожалуйста, — Гермиона и сама не понимала, о чем просит. Грейнджер никогда не делала ничего подобного с кем-то. Это все было в новинку, но почему-то никакого дискомфорта она не ощущала, даже намека на него. Все ощущалось правильно, словно так и должно было быть. И Теодор ее услышал. Он поцелуями спустился по ее груди вниз, не забывая провести языком по твердым соскам, что словно молили его об этом. Он мягко целовал ее живот, а после задрал юбку до талии, открывая ее для себя. Он смотрел на нее жадным взглядом, изучая и в этот же момент впился жестким поцелуем в ее клитор с характерным причмокиванием. — Ох, Теодор! — воскликнула Гермиона хватаясь за его волосы. Тео усмехнулся, не останавливаясь. Сначала он целовал ее половые губы, а после мокрым языком плашмя провел по всему периметру, осторожно, не торопясь. Самым кончиком языка Теодор проводил узоры по ее клитору, то щелкая по нему, то, наоборот, приглаживая. Он вызывал у Гермионы лишь стоны наслаждения, которые теперь она никак не скрывала. Ее вообще сейчас ничего не волновало, кроме того, чтобы Теодор Нотт не останавливался. Ни за что не останавливался. И Тео ее услышал. Такая чертовски вкусная, — прошептал он обжигая жаром своего рта. Он всосал ее клитор, вылизывая его языком, его руки теперь уже блуждали по ее телу, гладили ноги, поднимаясь выше к животу, по нему он рисовал невидимые узоры. Когда его длинные пальцы сомкнулись на ее сосках, то Гермиона в миг поняла, что еще немного и весь мир покатится в пропасть прямо под ее ногами. Она сильнее вцепилась Теодору в волосы, бесстыдно прижимая его к себе, сильнее, ближе. Она чувствовала дрожь на кончиках пальцев ног, которые теперь были жутко напряжены. — Тео, я… Он не дал ей договорить, потому что бесцеремонно ворвался своими пальцами в ее рот, так глубоко, как только смог. И ее беззвучный крик перешел в самый настоящий, громкий, яростный. Теодор сильнее впился в ее клитор, вылизывая его языком так быстро, как только мог. И это было падением, самым настоящим падением, она словно взлетела и в этот же миг упала, разбиваясь на сотни, нет, на тысячи маленьких частей. И это было волшебно, по-настоящему волшебно. — Тшш, — успокоил ее Теодор, когда Гермиона хотела привстать на руках. Он поднялся к ней заключая ее в свои теплые объятия. Сознание было еще ватным, но случившееся в красках лезло ей в голову, заставляя смущаться, заставляя думать о том, как она сейчас выглядела: задранная юбка, голая грудь, трусики, спущенные до самых колен. — Просто не думай, — заверил ее Теодор мягким голосом, словно читая ее мысли. И она не думала, просто лежала заключенная в самые необходимые объятия. — Спи, — все так же тихо прошептал ей Тео. — Пусть это будет хороший сон.