Побег в тишину

Чувствовать ненависть для Афелии было куда привычнее, чем могло показаться. Оставалось догадываться было ли это велением судьбы. Однако, такой Афелия стала уже очень давно. Перелистывая книгу за книгой, фолиант за фолиантом она отчаянно впитывала знания все свое детство. Родители решили, что она должна учиться дома, вдали от других волшебников, Афелия догадывалась, что это было желанием отца — маггла, который если не боялся волшебства, но точно предпочитал его избегать. Матери Афелии даже пришлось перестать использовать магию в открытую, отдалиться от семьи, забыть всю свою прежнюю жизнь. Не считая в тайну найденного домовика, которы в последствии прослужит Афелии долгую службу, но в секрете от отца, конечно. Сама же Афелия с раннего детства знала историю своей семьи и потому называться фамилией Деррингтон ей было куда приятнее, чем фамилией отца маггла. Фамилия Деррингтон вселяла силу, уверенность, она вдохновляла, и Деметра для Афелии была не просто какой-то родственницей из прошлого, она была всем. Мстительная, но справедливая, искренняя и верная себе. Афелия хотела быть такой же, она видела в этом силу, которую мечтала получить. Учеба дома не была проблемой для Афелии, она впитывала информацию с огромными желанием, не забывая и практиковаться. Правда, делать это приходилось тогда, когда ее отец не видел, или был на работе в маггловской школе, где он преподавал математику. Наверное, именно это и стало проблемой. Во-первых, в детстве утаивать что-то сложно, а отец Афелии был далеко не глупым человеком и ложь чувствовал всегда, казалось, что даже тогда, когда его дочь просто задумывалась о том, чтобы солгать. Возможно, он знал и то, что мать учила Афелию магии, покупала ей поддержанные книги, но долгое время отец это просто игнорировал, ведь магию с помощью математики он объяснить не мог. Однажды он вернулся слишком рано с работы, увидел, как Афелия пыталась превратить кролика в маленькую табуретку, тогда разразился скандал. Он кричал на мать Афелии, поговаривая, что этого в его доме быть не должно. Он говорил, что готов был смириться с тем, что его жена волшебница, но с тем, что такой родилась и его дочь он мириться не хотел. Наверное, с того момента и начался разлад в отношениях Афелии и её отца. Сначала это было непонимание, после полное игнорирование, иногда девушке казалось, что он ведет себя как ребенок, он — взрослый мужчина, а не она — маленькая девочка. Это вынуждало ее злиться и, возможно, ее злость и стала катализатором. Временами негативные эмоции становилось все сложнее и сложнее сдерживать. Магия в этом полностью ее понимала. Если Афелию что-то злило, то злилась и ее магия, которая желала выплеснуться, желала причинить боль, хоть кому-то. Но она не могла действовать вот так, и потому маленькая Афелия пришла к выводу, что она вполне себе может наказывать. Наказывать других детей за плохое к ней отношение. Наказывать животных, которые проявили к ней несдержанную злость. Она считала это правильным, и никто не мог ей объяснить обратное, просто потому что не знал. Но мать точно понимала, она видела изменения в поведении дочери, видела, как та, сразу после скандалов, выбегала на улицу, только она не знала, что там Афелия искала жертву для наказаний. В принципе, даже в детстве Афелия была выборочна. Раньше она никогда не вредила тем, кто этого не заслуживал, она искала, следила и находила, а дальше вопрос времени. Афелия быстро начала продумывать детальные планы, по началу она наказывала без жестокости, просто чтобы припугнуть. Но с ее взрослением и интерес к наказаниям возрастал, со временем она перестала быть так выборочна и наказывала даже за самые маленькие проступки. И это приносило удовольствие, поистине настоящее удовольствие. Но тогда Афелия никак не могла знать о том, что ее странное и нездоровое желание однажды приобретет маниакальную жажду мести даже в сторону тех, кто этого совершенно не заслуживал. Но ведь об этом никто не мог знать, верно? Сейчас она была другой. Афелия считала, что со временем она смогла стать хладнокровной и перестала опускаться до того уровня, когда она наказывала абсолютно всех. Но Блейз Забини, Теодор Нотт и Драко Малфой ведь заслужили это, верно? Но что-то внутри Афелии кричало о том, что она не права. И это что-то девушка запихивала куда-то вглубь себя так настойчиво, чтобы никогда этого больше не слышать. Ей не нравилось эта человеческая слабость, которую она временами проявляла к тем, кто этого не заслуживал. И она злилась, сильно злилась, когда эти мысли проникали в ее голову. Она не имела права отступать от задуманного, когда уже так близка к своей цели, так почему же сейчас в ней появляется сомнение? Необходимо изгнать из себя это, раз и навсегда. Необходимо наполнить себя животной ненавистью, необходимо не забывать ради чего, нет, ради кого она начала это. И она не забудет. Афелия взяла бумажный конверт, который выпал из книги Джинни Уизли сегодня в библиотеке и повертела в руках. Она разговаривала с рыжей может пару раз и оба эти раза девчонка была чересчур болтлива. Уизли рассказала ей почти всё про свою бывшую подругу Гермиону Грейнджер. Про то, как та поступила с Роном — братом Джинни и Гарри — её парнем. Афелия не считала, что это её шанс, но грех им не воспользоваться, если это может ослабить одно действующее лицо, а другое ослабнет вместе с ним. Гермиона Грейнджер была сильна и умна, Афелия это видела, она буквально это чувствовала и маленькое напоминание от прошлого должно сильно по ней ударить. Благо письмо от Рона для Джинни так некстати выпало из книги. Афелия умело подделывала почерк, когда это было нужно и потому, долго не думая она вытащила из конверта бумагу, отложила её в сторону и идеально повторяя буквы и закорючки начала писать другое, совершенно новое письмо, которое предназначено не Джинни Уизли. Афелии было почти жаль Гермиону Грейнджер. Но это почти — ничего не значило.

***

— Вы могли бы его обучать, директор, — Гермиона как-то быстро это проговорила, сразу после того, как озвучила МакГонагалл свою идею. — Вы же понимаете, мисс Грейнджер, что это мне не подвластно? Гермиона рассказала МакГонагалл о том, к какой идее они с Блейзом пришли. Барти Крауч младший был Пожирателем Смерти, но он, по сути, пытался им помочь, тогда, на четвертом курсе, если это вообще можно называть помощью. МакГонагалл к этой идее изначально отнеслась скептически. Но Гермионе все же не понимала. — Почему, директор? — Для того, чтобы обучить волшебника подавлять Империус, мне придется накладывать на него непростительное заклинание снова и снова, мисс Грейнджер. Боюсь, это не выход. — Полагаю, что это единственный выход. Гермиона отрезала резко. — Дело не в том, что я боюсь, мисс Грейнджер, а в том, что не каждому волшебнику подвластна такая магия, понимаете? Вероятность того, что мистеру Забину удастся — крайне мала. — Но Гарри… — Мистер Поттер имеет огромную силу, мисс Грейнджер, силу, о которой он не просил. Силу, которую Волдеморт буквально ему подарил сам того не зная. Эти два случая нельзя сравнивать. Я категорична в своих словах, но и вы должны меня понять. — Вы могли бы отправить запрос в Министерство, и они… — Не могла бы, мисс Грейнджер, — бросила Минерва, хмурясь, — даже если они дадут добро, прости Мерлин, использовать непростительное заклинание — это еще ничего не значит. Мистер Забини — волшебник, но самый обычный. — Разве вы не должны защищать учеников, директор? Разве это не ваша задача? — Гермиона понимала, что перегибает палку, но остановиться уже не могла. — Тогда почему Блейз Забини пострадал, находясь в стенах Хогвартса, директор? Почему ему никто не может помочь? Или не хочет? Я могу понять то, насколько вам сложно занимать эту должность после смерти Дамболдора, но я не готова понимать то, что вы не желаете помогать ученику только из-за того, что он слизеринец. — Мисс Грейнджер, при всем моем уважении, но вы переходите все границы. — Да нет уже никаких границ, директор! Нет! Это бессмысленно, понимаете? Если бы такое случилось со мной или, например, с Гарри, с Джинни Уизли, с кем угодно из Гриффиндора, вы бы сделали все, чтобы помочь. Но сейчас, боюсь, вы просто не желаете помогать. Гермиона не дала ответить Минерве скрываясь на движущейся лестнице. Она надеялась на то, что директор поможет, она верила в искренность намерений МакГонагалл, знала ее достаточно хорошо, чтобы верить в то, что та сделает всё. Но сейчас…сейчас Гермиона Грейнджер испытывала небывалое разочарование. Блейз Забини не заслуживает быть проигнорированным, он не заслуживает того, что ему приходится переживать и во всем волшебном мире, словно нет ни единого человека, что способен ему помочь и это злит, ужасно злит. Он не справится сам, сколько бы учебником она для него не нашла, ему нужен кто-то более сильный, кто-то, кто будет способен его научить. Но, к сожалению, те немногочисленные волшебники, что были на это способны сейчас гниют под землей. Она вернулась в башню Гриффиндора, где встретилась с расстроенным Гарри. Тот выглядел не лучше, чем она сама и Грейнджер впервые за долго время испытало какое-то родственное к нему чувство. — Ты здесь, — как-то глупо бросила она, усаживаясь на диван рядом. На Гарри не было лица. — Сто лет не сидел здесь вот так просто, обычно с Джинни, а сейчас один, забавно, да? — Что же здесь забавного? — В начале года мне прохода не давали, постоянно люди вокруг, а сейчас, посмотри на меня, — Гарри грустно усмехнулся, — сижу тут один. — А разве это плохо? Он как-то странно посмотрел на Гермиону. — Ненавижу ссориться с Джинни, — спустя минуту тишины ответил он, — каждая ссора кажется последней и это пугает. Луна мне как-то сказала, что ссоры — это тоже контакт и когда они резко заканчиваются, вот тогда-то нужно начинать переживать. — Почему вы поссорились? — Мне кажется, что она догадывается о том, что я задумал сделать ей предложение и, возможно, не сильно то этому рада. Да я и сам это понимаю, Гермиона, мы же еще совсем молодые, но это желание, оно сильное, настоящее, искреннее и я просто не представляю себя без нее. — Так ощущается любовь? — Гермиона непрерывно смотрела на камин. Гарри снова замолчал, ковыряя край своего свитера. Он смотрел на огонь, который тлел в камине, а маленькие оранжевые пятна бликовали в его зеленых глазах. — Не знаю, — все же ответил он, — наверное, да. Но иногда я просто устаю, понимаешь? И эта усталость никуда не девается, когда мы миримся. — Ты должен быть счастлив, Гарри и если Джинни делает тебя счастливым, то, возможно, ты на правильном пути. — А ты? — спрашивает он. Гермиона непонятливо на него косится и Гарри отвечает: — Твои руки, я заметил, Гермиона, все заметили. Когда это началось и почему? Грейнджер не отвечает ему. Ей хотелось спрятать руки, хотелось, чтобы футболка, которая была на ней надета, превратилась в кофту. И она молчит, давая понять, что ответа он сегодня не получит. — Я был настолько слеп, да? — тихо спрашивает Гарри зарываясь руками в густые волосы. — Просто я не хотела показывать, Гарри. — А Рон? Он знал? — Никто не знал. Гермиона качает головой и поднимается с места. Она бросает взгляд на окно, отмечая то, что звезды сегодня необычайно яркие. И их разговор окончен. На сегодня. Что она могла ему сказать? Почему-то раньше она могла делиться с ним всем, а сейчас язык не поворачивается рассказать о том, что ее беспокоило, волновало, она просто не может и не хочет. Гермиона оправдывала свое нежелание делиться этим с Гарри тем, что в его жизни было слишком много потрясений, проблем, страха и она не готова вываливать на него еще и свои проблемы. Хотя, признаться честно, были моменты, когда Грейнджер была в шаге от того, чтобы все рассказать. Вернувшись в комнату Гермиона обнаружила самый обычный конверт на подоконнике возле открытого окна. Она была уверена, что не ждала ни от кого сову. Однако руки всё же потянулись к письму. Она знала почерк, что корявыми буквами вывел «Гермионе Дж. Грейнджер», Гермиона знала его настолько хорошо, что сердце пропустило удар, когда она поняла, кто именно его написал. Она ничего не слышала от Рона уже очень давно и не смела его винить в этом. Рука Гермионы сама не тянулась что-то ему писать. Так что слегка желтоватый конверт её действительно удивил. Получить письмо от Рона, казалось чем-то вымышленным, неправильным, незаслуженным. Сотня предположений возникло в голове Гермионы, когда она коснулась шершавого конверта. О чем он у неё спрашивал? Что говорил? И говорил ли… Он тебя ненавидит, — шептал скрипучий голос в голове. Гермиона была уверена в том, что так и есть. Но те слова от Молли Уизли в письме, которое она получила на Рождество, кажется, были искренними, но едва ли относились к самому Рону. Грейнджер не решалась его открыть, она просто не могла. Вот и всё, словно её тело сковало тисками, когда пальцы коснулись уголка конверта в желании надорвать. Но она не стала, отбросила письмо сначала обратно на подоконник, а потом резко взяла и спрятала в прикроватную тумбочку. Грейнджер даже не оправдывала себя. Так проходили дни, Гермиона брала в руки письмо, пару раз вертела пальцами, а потом возвращала на место. У этого конверта уже появилось место. Как-то раз она даже взяла его в библиотеку, намереваясь открыть и когда она почти надорвала плотную бумагу в части стыка, ее потревожил голос. Голос чертового Драко Малфоя, который вообще не должен был здесь находиться. Гермиона почти фыркнула от этой мысли, словно библиотека могла принадлежать ей. — От Уизела? — с напыщенной серьезностью произнес он, выглядывая через ее плечо. — Сильно удивлен. Уже поделилась этим с Теодором? — Мне нечего тебе ответить, Малфой. Просто отстань. Гермиона спрятала конверт под стопку книг, которые лежали на ее письменном столе и вернула свое внимание к домашнему заданию. — Это было бы нечестно с твоей стороны, Грейнджер, — вновь наиграно ответил Малфой, — скрывать от Теодора то, что тебе пишет твой, прости Салазар, бывший парень. — И давно ли ты заговорил о честности, Малфой? — Гермиона бросила на него усталый взгляд. — Нотты однолюбы, Грейнджер, всем очевидно, к чему идут ваши, так скажем, отношения. — Тогда будь добр, Малфой, не лезь в наши, так скажем, отношения. Гермиона вновь перевела свой взгляд к книгам. — Знаешь, в чем твоя проблема, Грейнджер? — он приблизился. — Ты так отчаянно веришь в «долго и счастливо», что совершенно не замечаешь очевидного. — И чего же? Малфой едко усмехнулся. — Не будет хорошего конца, Грейнджер, ни для одного из вас. Ты, очевидно, умрешь, как только в ваши дурные головы через несколько лет придет мысль завести детей. А Теодор, очевидно, сойдет с ума от этой великой, — он возвел это в кавычки, — потери. Так ответь мне, Грейнджер, этого ты хочешь? — Я не… — Очевидно же, не так ли? Никто не хочет такого конца. Так какого хера вы это продолжаете? У тебя есть возможность покончить с этим дерьмом, каждый-гребаный-день, но вместо этого ты продолжаешь привязывать его к себе, вынуждаешь относиться иначе, чтобы однажды он сошел с ума до беспамятства? — Закрой рот, Малфой! Гермиона встала со стула так резко, что тот тут же повалился на пол, падая с громким грохотом. — Ответь мне, Грейнджер, ты этого желаешь ему? Ты этого хочешь?! Готова положить жизнь ради нескольких мгновений счастья с ним? Включи, блядь, свои мозги уже наконец и прими чертово решение, которое не погубит ни одного из вас. — Почему тебя волнует моя судьба, Малфой? — не выдержала Гермиона. — Какого черта ты вообще беспокоишься, если желал мне смерти до этого?! Драко ошарашено смотрел на нее, Гермиона подошла к нему так близко, что ее указательный палец, которым она указывала в сторону его груди, едва ли не коснулся его плотной рубашки. Но он не отходил и не спускал от нее взгляда. — Едва ли дело в тебе, Грейнджер, — выплюнул он. Она закатила глаза. — Вот, что мне известно, Малфой, — не успокаивалась Гермиона, — если ты действительно думаешь, что твои бессмысленные, глупые и идиотские речи способны остановить меня, способны изменить мое же решение, то ты сильно ошибаешься. Твои слова не имеют никакого смысла, никакой власти ни надо мной, ни над кем бы то ни было еще, так что впредь подумай своей чертовой головой прежде, чем открыть рот. Ты ничего не знаешь, абсолютно ничего. И я отвечу тебе, Малфой! Да, я готова на эти несколько мгновений счастья, потому что я их заслужила, потому что он их заслужил, и я сделаю все, чтобы эти мгновения длились куда дольше, чем тебе может показаться. — Не говори то, о чем пожалеешь. Это невозможно остановить. Женщину мрут как мухи в его семье, каждая, блядь, Грейнджер, каждая! Не думай, что ты особенная, потому что это чушь, ты — самая обычная, каких тысяча. Самая обычная, каких тысяча. Она и не считала себя особенной никогда, ей приходилось трудиться вдвое больше, чтобы доказывать волшебному миру, что она чего-то стоит. Ночи напролет она тратила на то, чтобы быть хоть на одном уровне с теми, кто рос в волшебной среде. Но не особенной, никогда особенной. Она была обычной, самой нормальной, разве что временами могла похвастаться большим запасом знаний, не более. И он не заставит ее чувствовать себя как-то иначе, он не заставит ее ощущать себя приниженной, потому что это чушь. Его бессмысленные слова, прикрытые заботой о своем друге, тоже ничего не значат. Единственное, чего она не понимала, так это то, какого черта он вываливает все это на нее, почему она должна слушать подобное? Это был еще один вопрос, на который у нее не было ответа, да и искать его она не была готова. Драко Малфой может катиться к черту со своей заботой. Туда, куда ему и место.

***

Теодор чувствовал странную, щемящую пустоту после того, как Гермиона и Блейз озвучили свой план. Он уже успел узнать и о том, что МакГонагалл — чертова старуха, отказала Грейнджер. Просто, мать ее, взяла и отказала, даже не раздумывая, даже не задумываясь. Да и чему он удивлялся? Тео был уверен в том, что, если бы подобное случилось с одним из гриффиндорцев старуха бы давно подняла весь волшебный мир на уши, чтобы найти решение проблемы или, хотя бы, попыталась. На удивление самого Теодора, что Грейнджер, что Забини к этому отнеслись куда проще. Блейз задумал выдрессировать себя сам, словно он сможет, словно у него есть все необходимые навыки и сила. Но вот чего точно у Блейза Забини было предостаточно, так это времени. Сколько ему тухнуть в этой маленькой комнате? Пока старуха не подумает своим гнилым мозгом, что Теодор прав? А это вряд ли случится. — Я бы мог… — как бы между прочим заговорил Теодор, но Гермиона не дала ему закончить. — Нет, не мог бы, — бросила она, сверкая взглядом карих глаз, — от Азкабана тебя ничто не спасет если они узнают, что ты использовал непростительное. — Да мне уже плевать, Грейнджер, — голос Тео стал грубее, — если это поможет моему другу, то я готов и десятки лет сидеть в чертовом Азкабане! Гермиона ошарашено посмотрела на Теодора. Кажется, они впервые разговаривают на таких повышенных тонах за последнее время. — Не будь идиотом, — ее голос парировал подобной же злостью на него, — ты ничем ему не поможешь сидя в чертовом Азкабане! Сидящий рядом Блейз тяжело вздохнул, переводя взгляд сначала на Гермиону, а потом на Теодора. — В общем-то она права, Тео, — тихо ответил Блейз вгрызаясь зубами в заусенец на указательном пальце, — окажись ты там, то вряд ли сможешь сделать хоть что-то, а мне, если честно, помощь понадобится здесь. Тео устало потянул голову в разные стороны, сдувая навязчивые кудри с глаз. Он ни черта не мог сделать даже сидя здесь, в комнате Блейза, кроме слов. Слов, которые ничего не смогут изменить. Да и когда слова могли изменить хоть что-то? Если МакГонагалл хотя бы попыталась, если бы она хотя бы изъявила желание помочь, то им всем было бы куда проще. — Рада слышать разумные слова хоть от кого-то, — съязвила Гермиона бросая на Теодора мрачный взгляд. — Так, хватит, ладно? — ответил Блейз. — Либо успокаиваетесь, либо проваливайте. Теодор выбрал второе. Только когда он покинул комнату Забини, то почувствовал стыд. Он действительно в последнее время действовал на эмоциях, что ему несвойственно. Тео потерял былую хладнокровную хватку, которой так кичился. Точнее, терять он ее начал с появлением Гермионы в его жизни и Нотт не мог понять хорошо это или плохо. В целом, в последнее время все его встречи с Гермионой свелись к комнате Блейза. Они встречались там на пару минут, когда он или она собирались уходить, перекидывались парой фраз и все. И это было странным, неправильным и этого, очевидно, ему не хватало. Теодор решил дождаться ее, дать ей возможность прийти в себя после его идиотских высказываний. Да и в ней что-то изменилось, Нотт это чувствовал на каком-то особенном уровне и ему это не нравилось. Потому что объяснение этому Теодор найти не мог, а подобное он ненавидел. Было бы куда удобнее, если бы кто-нибудь объяснил ему что с подобным делать. Гермиона вышла всего минут десять спустя. Голова вниз опущенная, кудри прячут лицо, Тео уже давно знал, что это значит. — Гермиона, — окликнул он ее, когда та проходила мимо не замечая его. Она подняла на него голову, плотно всматриваясь в синеву его глаз. — Мне казалось, что ты сказал все, что хотел, — ответила девушка. — Я был не прав, — Тео едва ли не с трудом произнес эти слова. — Рада, что ты это понял. — Это бездействие выводит меня из себя, пойми же ты. — Не тебя одного, Теодор! Я начинаю сходить с ума, как представляю, что Блейза находят, что им управляют, а он ничего не может с этим сделать. Он чувствует себя не лучше нашего, понимаешь? И ему не станет лучше, если ты будешь делать опрометчивые поступки. Тео потянулся к ней первым, обхватывая бархатистую кожу на руках, оттягивая немного вверх край рукавов свитера. Это бессмысленное и простое действие успокаивало сильнее всего. И Гермиона позволяла ему, даже после того, когда он вел себя как идиот. Позволяла так, словно позволять будет всегда. И это радовало и пугало одновременно. — Этот год поистине дерьмовый, — пробормотал Тео не спуская взгляда с ее глаз. — Каждый мой год здесь подобный, — с усмешкой отвечает девушка, — этот, конечно, отличается, но только персонажами и отсутствием сумасшедшего, у которого нет носа. Теодор даже не старался скрывать смешок. — Как все завертелось, а? Спасаешь задницу слизеринца, подумать только. Он притянул ее рывком в свои объятия отмечая то, что Грейнджер, казалось, стала куда худее обычного. Гермиона прижалась лбом к его груди, вслушиваясь в размеренное биение сердца. — Никогда не думала, что кого-то из вас нужно спасать, — прошептала она в его грудь прижимаясь сильнее. — Мы просто никогда об этом не просим. — Может в этом и проблема? Попросить не так уж и сложно. — Не для нас. — Очевидно. Теодор протянул руку вниз по ее талию прямо к бедру. Обхватывая его сквозь плотную ткань юбки, сминая ту в гармошку, слегка задирая. — Кто-нибудь нам даст право быть счастливыми? — шептала Гермиона наслаждаясь его касаниями. — Разве что мы сами. — Вряд ли мы способны. Теодор просунул руки под юбку Гермионы вызывая у нее волну мурашек по всему телу и мягкий, тихий вздох. — Нас увидят, — шептала Гермиона. — Едва ли здесь кто-то появляется. Он уволок ее в небольшую, темную нишу в стене, прижимая к холодному, каменному покрытию. Гермиона охотно поддавалась этому, не замечая ни холод камня, ни тихие шаги где-то в соседнем коридоре. Казалось, словно кроме этой самой ниши не было абсолютно ничего. Пустота. Теодор вновь вернул руку на ее ногу под юбкой, поднимаясь выше, задевая резинку трусов и проникая под них одними пальцами. — Горячая, — прошептал он прежде, чем впиться поцелуем в ее губы. Этот поцелуй напоминал страстный танец, борьбу, в которой никто не хотел проигрывать. Да и не собирался. Гермиона отвечала так же страстно, словно этот поцелуй последнее, что у них осталось. Что, возможно, тоже было правдой в каком-то смысле. Девушка раздвинула ноги позволяя Теодору устроиться между ними удобнее. Его умелые пальцы уже касались ее лобка, осторожно, выводя какие-то узоры. Но ей хотелось, чтобы пальцы опустились ниже, еще немного ниже. — Пожалуйста, — прошептала она и он ее услышал. Гермиона уже была мокрой, Тео это почувствовал сразу же, как только его пальцы коснулись маленького бугорка в самом центре. Он надавил на него, чем вызвал тихий стон или всхлип, который он тут же заглушил своим поцелуем. — Если нас… — Не заметят, — оборвал он ее на полуслове сразу же после того, как он дал ей передышку от поцелуя. Пальцы Тео умело продолжали надавливать, кружить на ее клиторе, вызывая в ней легкое ерзание или резкие, внезапные толчки, которыми содрогалось тело Гермионы. Она была его здесь и сейчас. И это льстило и вызывало странное чувство радости лишь от одной мысли об этом. Тео осторожно просунул палец внутрь ее тела, от чего Гермиона откинула голову назад, едва ли не ударяясь о каменную стену. Она выгнулась грудь. вперед, а ее рот был слегка приоткрыть и из него раз за разом выходили прерывистые вздохи, особенно часто, когда пальцем Тео погружался настолько глубоко, насколько мог. — Быстрее, — попросила Гермионы шире раздвигая ноги. Теодор не смел ей отказывать. Он следил за ее открытыми глазами, которые глядели прямо на него. Наблюдал за маленькими капельками пота, которые собрались на сгибе ее шеи, ему хотелось их слизать, попробовать ее на вкус, хоть он и так знал какая она — сладкая, слегка терпкая и правильная. А еще необходимая и манящая, всегда, каждый чертовый день. Тео вытащил из нее палец, размазывая скользкую смазку по клитору, продолжая пальцами играться с ним и когда ее тело вновь содрогнулось Теодор ускорился. Гермиона извивалась у стены, для него, прямо сейчас и он был самым, мать его, счастливым человеком на всей планете наблюдая за этой самой сексуальной картиной, отпечатывая ее в своей памяти так много раз, как только мог. — Кончай, Гермиона, — прошептал он ей в самое ухо. И в эту же секунду она разбилась на тысячи осколков, которые он потом обязательно соберет. Ее тело содрогалось еще какое-то время, а глаза были плотно закрыты, пока дыхание не вернулось в норму и она не взглянула на его своими кофейными глазами. — Ты прекрасна, — с легкой ухмылкой прошептал он прежде, чем подарить ей еще один из своих поцелуев. И она приняла его, как принимала каждый. Теодор осторожно поправил одежду Гермионы, оттягивая слегка задравшуюся юбку вниз. Он провел большим пальцев по нижней губе девушки, словно убирая соринку, а после еще раз страстно впечатался в ее губы с глухим стоном. — Это так глупо, верно? — спустя минуту молчания произносит Гермиона. — Что ты имеешь ввиду? — Глупо, что мы не можем быть самой обычной, нормальной парой, а вместе с этим каждый в Хогвартсе о нас знает. Тео бросил на нее удивленный взгляд. Они все еще стояли в узкой нише, спрятанные от всего мира. — Мы со всем разберемся, Гермиона, — грустно улыбнулся Тео, — твой мозг и мой мозг — отлично работают вместе. — Надеюсь, так и будет, Теодор, — Гермиона провела пальцами по его руке на прощание. Для Нотта эти слова, по сути, были сказаны только с одной целью — хоть как-то успокоить Гермиону. Теперь Теодор со смешком на губах вспоминал свои же слова, которые он говорил Грейнджер в начале учебного года. Никакой любви, никакой ненависти. И где он сейчас? Почему-то признаться самому себе в чувствах к другому человеку было куда сложнее. Он никогда не обременял себя отношениями, точно знал, что рано или поздно ему придется жениться, очевидно, на какой-нибудь аристократке по типу сестер Гринграсс, но Тео никогда не думал, что единственная девушка, которая будет способна занять все мысли в его голове окажется Гермионой Грейнджер. Временами он не верил сам себе. Мол, как так? Гермиона Грейнджер и он. Это что-то из разряда несбывшейся мечты . В целом их отношения походили именно на это. Она тщательно пытается решить проблему, сделать хоть что-то, чтобы они оба имели право на счастье. Но сейчас это действительно больше походит на фантазии, на мечту. Теодор обвёл взглядом фигуру Гермионы, которая удалялась от него. Она для него казалась идеальной, подходящей, но ведь никто и не обещал ему, что будет легко. А ему хотелось, чтобы было легко именно с ней, чтобы он мог ходить с ней за руку, дарить ей подарки, приглашать на свидания и чтобы никто не считал это странным, чтобы это было нормальным. Он хотел это настолько сильно, что временами совершенно забывал о том, что случается с женщинами в его семье. Смерть, неминуемая. Готов ли он обречь на такую судьбу Гермиону? Нет, но был ли у него другой выбор? Был.

***

Гермиона слишком заняла свою голову мыслями о Теодоре, вместе с этим не выпуская с головы слова Малфоя. Могла ли она вообще ненавидеть кого-то сильнее, чем Драко? Вряд ли. Она ему тоже пыталась найти оправдание, его странной, сомнительной заботе о своем друге. Но причем здесь она? Почему Малфой из раза в раз вываливает подобное именно на нее? Потому что Тео не будет слушать, — ответила она сама себе. И это было правдой. Гермиона с вожделением вспоминала Теодора Нотта каждый раз, когда проходила эту чертову нишу по пути к Блейзу. Смотрела на нее, заливалась краской и тут же скорее проходила, чтобы та пропала из виду. Что ей делать со своими эмоциями? Как сделать так, чтобы они действительно могли оба быть счастливы и не бояться, что один из дней в ближайшем будущем точно станет последним. Прав был Драко Малфой, Гермиона действительно не желала Тео такой судьбы. Она искренне верила, что он заслужил куда большего, чем имеет. Ему необходима любовь и не только та, которую она будет способна ему дать, но и другая, той, которой он был лишен. И это лезвием ударяло по сердцу каждый раз, когда Гермиона об этом думала: о его отце, о матери, что так и не смогла увидеть как возмужал ее сын. Она стыдливо вспоминала о своих понимающих родителям, которые горой стояли за ней, всегда. И как она мечтала то же самое подарить и Теодору. Гермиона устало вздохнула, опускаясь спиной на свою кровать. Она бросила взгляд на тумбочку, где все еще прятался конверт, который она так стыдливо боялась открыть. Иногда он ей казался колючим, временами неправильным и все же мысли о чертовом плотном конверте иногда совершенно не хотели покидать ее голову. Гермиона осторожно вязла его в руку, так, словно это хрусталь. Проводя пальцами по сгибам и стыкам, она с осторожность заметила, что письмо немного помялось. Оно казалось ценным, но не информацией, которую оно содержало, а тем, от кого оно было. От Рона письмо было получить странном, непривычно, хоть еще несколько лет назад они могли переписываться постоянно, делая перерывы на отдых совам. Но теперь все изменилось, они выросли, оба, сильно изменились и их отношение друг к другу. Его так точно. Гермиона еще раз осторожно провела пальцами по письму, словно в последний раз. И сама того не заметила, как надорвала конверт в месте стыка, вытаскивая из него плотную, слегка пожелтевшую бумагу. По краям она была острой и пальцы Грейнджер дрожали, когда они расправляли письмо. Привет, Гермиона, я все никак не мог собраться с мыслями, чтобы написать тебе… А дальше было падение, крах вперемешку с самой настоящей болью. Руки дрожали, а лицо исказила гримаса ненависти. Он не мог такое написать! Кто угодно, но только не он! Гермиона не хотела верить, да она и не верила, но отчего же была так больно? Почему сердце вновь разрывало на части, а где-то внутри плясал огонь ненависти, который искал выход? Она вновь во всем виновата. Гермиона Грейнджер вновь совершила ошибку, о которой теперь будет жалеть. А голос, тот самый, о котором она уже и позабыла зловеще шептал: Я скучал, так сильно скучал и жаждал быть услышанным. И она его услышала, теперь точно.