Исправительные работы

После рабочего дня Вильгельм доходит до своего места уже не с таким удовольствием, с каким уходил из этой «сырой каморки на свежий воздух». Прихрамывая, он с облегчением чувствует, как рука касается металлической спинки койки, и спешно садится. Да, ноги, может быть, и зажили после войны, но только номинально — живёшь спокойно и ногам спокойно, и наоборот. Твангсте слабо усмехается, когда щиколотку в очередной раз «выворачивает» от боли. Сознание, кажется, чтобы избавиться от не самых приятных ощущений, хочет отключится и провалиться в сон, однако Калининград упрямо держался, стараясь занять голову ещё чем-нибудь. Остальные сотоварищи медленно возвращались в барак и расходились по своим местам. Некоторые, разделившись на небольшие группы, беззаботно разговаривали и, похоже, даже шутили, ибо иногда слышался приглушённый смех с разных концов помещения. Твангсте глубоко вдыхает и прикрывает глаза. Усталость начинает брать своё. Он, сползая по стенке, неохотно елозит по койке, дабы найти более удобное положение, пока не натыкается на что-то твёрдое в своём кармане. Рука лениво ныряет за неопределённым предметом, выуживая... яблоко. Вильгельм хмыкает: он совсем забыл про него. —Was hast du in deinen Händen?—хмуро спрашивает подошедший к нему парень, вытирая руки о грязное подобие вафельного полотенца. —Ein Apfel.—сухо, с нотками укора отвечает Калининград и убирает фрукт обратно в карман, дабы не смущать своего собеседника.—Siehst du es nicht? —Woher hast du es?—с подозрением произносит он и, закинув полотенце на плечо, складывает руки на груди.— Hast du es geschafft, außerhalb des geschützten Bereichs zu kommen? —Nein, sie haben es mir gegeben. Warum sollte...—начинает было он, но его тут же перебивают. —ist Stalingrad zu dir gegangen?—раздражённо фыркает город, всём своим видом показывая, что он явно недоволен таким раскладом дел.—Hast du schon Brücken gebaut? Hast du dich mit ihnen befreundet? —Erstens, was ist das für ein Verhör, Insterburg?—Твангсте вопросительно выгибает бровь, недовольно смотря на цыкнувшего парня.—Und zweitens bin ich, anders als du, ein Regionalzentrum. Ob ich es will oder nicht, ich muss sowieso früher oder später mit anderen Städten der Union interagieren.—немного тише, чтобы другие не услышали, добавляет он, и, кажется хочет добавить что-то ещё, но его перебивает чужая ехидная усмешка. —Und ich habe unseren immer gesagt, dass du dir nicht trauen kannst.—тянет Инстербург, вальяжно раскинув плечи и убирая руки в карманы.—Ich mag dich seit dem Siebenjährigen Krieg nicht mehr. Verräter. kein Wunder, dass du dich so schnell der Roten Armee ergeben hast... —Hör zu, geh von hier, hm?—спокойно просит Твангсте, вставая с койки.—Du weißt, dass ich nach dem Krieg keine Nerven mehr habe. Provoziere mich nicht. Город замолкает, словно над чем-то задумавшись, и, судя по всему, решает ничего не отвечать. Просто фыркает и молча уходит. Вильгельм тяжело вздыхает, мыслями возвращаясь к ноющей боли в ноге.

***

Волжский вздрагивает, когда чьи-то ладони ложаться ему на лицо, перекрывая свет. Кисть, которую совсем недавно обмакнули в краску, выпадает из руки и приземляется прямиком на песок, притягивая к себе всевозможный мусор. Гриша вздыхает и аккуратно обхватывает чужую руку, тем самым убирая её от себя и поворачивается. —Рахим? Ты чего здесь делаешь?—слегка растерянно спрашивает Сталинград, явно не ожидая увидеть Тарханова, и окидывает его недоуменным взглядом. —Всё, ребят, можете уносить.—не отвечая другу, Астрахань спрыгивает с первых двух ступенек стремянки и, махнув рукой, позволяет двум парням, которые терпеливо ожидали его, забрать лестницу.—Что?—невозмутимо тоном спрашивает он, заметив взгляд Гриши.—Я же не виноват, что ты два метра ростом.—пожимает плечами тот и чуть не спотыкается об ведро с краской, однако вместо этого, он, уходя от столкновения, окончательно втаптывает многострадальную кисточку в землю.—А и ещё. Привет.—улыбается парень и двумя пальцами, чтобы не испачкать рук, поднимает свою «жертву». —Привет, Рахим, привет.—вздыхает Волжский, принимая кисть, и бросает её в кучу ближайшего строительного мусора.—Ты чего здесь? Что-то случилось? —Нет, всё нормально.—отмахивается Астрахань и залезает на аккуратно сложенные кирпичи.—Я слышал, что сюда новые города прислали. И этот, как его...—он несколько раз щёлкает пальцами, словно пытаясь помочь себе вспомнить слово.—О, Кёнигсберг-то. Вот решил познакомиться. —Не думаю, что он будет этому рад.—сухо отмечает Сталинград, чем вызывает усмешку со стороны друга.—Что? —Вы с ним уже переговорили?—улыбается Тарханов и прикладывает руку ко лбу, дабы лучше осмотреть территорию.—Я так понимаю, не очень удачно, да?—он распахивает глаза, когда замечает подходящего под описание человека. —Он мне не нравится. Также как и я ему. Думаю, на этом уровне отношений можно остановиться.—поясняет Гриша и убирает с лица выбившиеся пряди, что неприятно щекотали. —Ага, и поэтому ты на него периодически засматриваешься, да?—хитро интересуется Рахим, заставив Волжского дёрнуться. —Чего? —Это же он, да?—быстро перебивает его Астрахань и довольно громко свистит, обращая на себя чуть ли не всё внимание присутствующих.—Вильгельм!—зовет он и тут же быстро наклоняется к другу.—Вильгельм же?—дождавшись чужого кивка, он продолжает.—Подойди сюда, пожалуйста.—увидев, что нужная ему персона замечает его, Тарханов машет рукой, подзывая немца к себе. Твангсте хмурится. Этого человека он здесь ещё не видел, однако, раз тот крутится возле Волжского, то они с ним знакомы, а значит, этот парень, скорее всего, город. Идти, честно говоря, не хочется, особенно ощущая на себе многочисленные взгляды других, уже бывших, немецких городов, но выбора не остаётся. Воткнув лопату в землю, Твангсте, стараясь не прихрамывать, направляется к незнакомцу и Сталинграду. Кстати о нём. Вильгельм его уже пару дней не видел. Уже и распереживаться успел, думая, что кинутый им кирпич всë-таки успел достичь своего места назначения. Незаметно улыбнувшись собственным мыслям, он наконец доходит до Волжского. —Чего звали?—стряхивая пыль с рук, сухо интересуется Калининград и оглядывается в поисках того парня, который, собственно, и окликнул его. —Это Рахим, сказал, что познакомиться с тобой хочет.—также нехотя отзывается Гриша и оглядывается, заметив, что немец смотрит ему куда-то за спину.—Ага, сказал, и исчез... Ни за спиной, ни на вершине кирпичей, где до этого стоял Тарханов, ни вообще где-то поблизости Рахима уже не было. Словно сквозь землю провалился. Хотя Сталинград готов был поклясться, что секунду назад, он ещё что-то увлечённо рассказывал ему. —А кто это? Простой смертный или город?—забыв на мгновение про свою неприязнь к своему вынужденному собеседнику, спрашивает Вильгельм и выжидающе смотрит на Сталинград. —Город. Астрахань.—немного нахмурившись, отвечает Гриша и мысленно обещает себе при очередной встрече отвесить другу подзатыльник за такие выходки.—Мало того, что меня отвлек, так ещё и тебя от работы оторвал, балбес. Калининград прыскает со смеха, но тут же прикрывает рот кулаком, пытаясь сдержать ухмылку, чем вызывает недоуменный взгляд со стороны Волжского. Выставив вперёд руку, как бы говоря, что ничего не случилось, он паралелльно пытается понять, что его так рассмешило. То ли нахмуренный Гриша со своим выговором, то ли само слово, которым так красноречиво обозвали Рахима. Выбор, разумеется, падает на второй вариант. —Ладно, размяться тоже не помешает. Не умирать же теперь за работой.—пожимает плечами Твангсте и глубоко вдыхает слегка пыльный воздух, закидывая обе руки за голову. —Кстати, о работе.—Гриша, смирившись с безуспешными попытками найти Тарханова хотя бы взглядом, поворачивается обратно к Вильгельму и кивает куда-то вниз.—Что с ногами? Я заметил, что ты прихрамываешь. —Это последствия войны. До этого я костыли из рук не выпускал, так что хромота, по сравнению с этим, сущий пустяк.—сложив руки на груди, довольно легко, чем вполне удивляет Волжского, отзывается немец и замолкает, что-то обдумывая. —Понятно.—спустя какое-то время довольно тихо бормочет Сталинград, дабы разбавить внезапно образовавшееся молчание. —Я пойду. Не думаю, что бригадир оценит моё отсутствие.—Вильгельм делает шаг назад, а потом и вовсе поворачивается к собеседнику спиной, медленно удаляясь от него.—До встречи. —До встречи.—довольно поздно кидает вслед Гриша, наконец заметив, что спина немца уже затерялась в толпе остальных рабочих, а светловолосая макушка скрылась под капюшоном, пряча голову от капель только начинающегося дождя. —Я уж думал, вы с ним совсем переругаетесь, а вы вон как хорошо поговорили.—раздаётся за спиной Волжского голос друга, отчего он в очередной раз дёргается и быстро оборачивается, лицезрея довольное лицо Тарханова. Возможно, они и правда начали своë знакомство не с того.