Исправительные работы

—Was ist mit dir los? Калининград невольно дёргается — он сильно увлёкся собственными мыслями и совсем не заметил, что к нему подошли города его области. Вильгельму кажется, что он узнает голос каждого из них, даже если они будут петь в огромном хоре. Он тихо вздыхает и неохотно оборачивается, встречаясь с недовольными лицами своих... кого? Братьев? Соотечественников? Подчинённых? Твангсте прикрывает глаза и обхватывает переносицу большим и указательным пальцами, слабо массируя её. —Was wollen Sie?—хриплым голосом спрашивает он и, слабо покашляв, прочищая горло, устало смотрит на парней. —Du bist irgendwie komisch. Nachdenklicher als sonst.—холодно произносит Инстербург, убирая руки в карманы и переглядывается со вторым городом. —Und Sie sorgen sich wirklich um mich.—усмехается Калининград и возвращается к работе, поудобнее перехватывая метлу.—Danke für die Sorge. —Natürlich machen wir uns Sorgen.—ядовито улыбается Тильзит и с некоторой опаской оглядывается по сторонам.—Wie werden wir unser Land ohne die Hauptstadt unseres Ostpreußens zurückerobern? Вильгельм замирает, ошарашенно смотря в пол. Для полного осознания чужих слов хватает нескольких секунд, после чего он медленно поднимает голову, переводя нахмуренный взгляд на собеседника. —Что, прости?—неуверенно спрашивает Твангсте, решив, что ему, верно, показалось, и перестаёт мести, дабы не создавать помех для собственного слуха.—Куда это вы собрались? Или вам Московский уже путёвки выдал за хорошую работу?—с насмешкой добавляет он, упираясь подбородком в черенок метлы. —Sehr lustig.—Инстербург шутки явно не оценил, хмуро смотря на старшего.—Vielleicht sollte ich dich für solche Witze schlagen? —Давай, рискни.—огрызается в ответ Калининград, явно не желая уступать в словесной перепалке, однако их останавливает Тильзит, упрекающе шикнув на обоих и проводив взглядом нескольких человек. —In diesem Land wird es früher oder später immer noch eine Krise geben.—тихо начинает пояснять он, подходя немного ближе, чтобы не говорить слишком громко.—Wir sind am Rande der Union, so dass wir leicht nach Deutschland zurückkehren können. —Наиглупейший план.—прерывает его Твангсте.—Не занимайтесь ерундой и лучше идите работайте. Отвлекает, знаете ли, от ненужных мыслей.—хмуро добавляет он и, отвернувшись, старается отойти на несколько шагов. —Еrkläre.—спокойно, несмотря на возмущение своего приятеля, просит Тильзит. —У вас не получится отсоединиться от Союза без людей.—произносит Вильгельм и, резко махнув метлой, поднимает клубы пыли.—Бóльшую часть немецкого населения депортировали, если ты не забыл, а многие из тех, кто остался, сейчас здесь. —Aber Berlin kann helfen... —Да сдались вы этому Берлину!—повысив голос, резко обрывает Калининград и криво усмехается.—Забудьте вы про него, у него сейчас своих проблем выше крыши... —Ich habe dir doch gesagt, dass er ein Verräter ist. Nichts mit ihm zu reden.—дергая своего соратника за руку, раздражённо проговаривает Инстербург и пытается увести его за собой.—Еr hat sich auch mit Stalingrad снюхался.—с особой желчью он произносит русское слово, которое, как складывалось ощущение, было специально выучено для этого момента. —Уж лучше с ним, чем с вами.—практически на чистом русском кидает в ответ Вильгельм, не отрываясь от работы.—Ещё и донос на вас напишу, доиграетесь.—гневно добавляет он и тяжело выдыхает, пытаясь успокоится. —Sieh zu, wie dein Kamerad Wolzhskij bei einer Durchsuchung zu dir kommt. —парирует Инстербург, за что получает довольно ощутимую оплеуху от Тильзита.

***

Вильгельм, устало вздохнув, скидывает с себя верхнюю одежду, местами сильно испачканную, и кидает её на пол возле койки, поднимая едва заметную тучку пыли. Заводя руки за голову, слабо потягивается, разминая забившиеся от физической нагрузки мышцы, шумно выдыхая. Ещё никогда за эти почти семь веков не хотелось спать круглыми сутками. Калининград слегка улыбается приятной мысли и опускает руки, кратко глянув на появляющиеся мозоли. Твангсте вдруг закрывает глаза и хмурится: ноги опять начинает тянуть неприятной болью. Она причиняла не столько физических, сколько моральных мучений. Иногда хотелось просто положить их рядом, как костыли когда-то. Откинув край жалкого подобия одеяла, он ложится и, пощурившись от слабого, но раздражающего света керосиновой лампы, опускает предплечье на глаза, прикрывая половину лица. Как только становится немного темнее, мозг начинает медленно отключаться, позволяя провалиться в забытье. Дернувшись, наверное, раз четвёртый, из-за того, что тело тоже начало отходить ко сну, Вильгельм неохотно убирает руку, устало смотря на дно верхней койки. В голове ещё мелькают различные мысли, но они совсем не хотят связываться друг с другом по смыслу. Кроме одной. Твангсте хмурится, когда внезапно для себя цепляется за неё. Он приподнимается на локтях, над чем-то быстро и напряжённо размышляя. Перед глазами возникает фигура Инстербурга. Недалеко от него, боком к Вильгельму стоит и Тильзит. Он, в отличии от своего товарища молчит, но а Инстербург... «Смотри, как бы к тебе твой товарищ Волжский с обыском не пришёл...» С обыском. Калининград испуганно распахивает глаза и быстро соскакивает с койки, чуть не ударившись головой о верхние нары. Судорожным взглядом осматривает своё место. Вытянув руку вперёд, до побеления костяшек хватается за край тонкого матраса и резко отдергивает его в сторону, сваливая всё, что было на кровати на пол. Время вокруг, кажется, замирает, хотя шестым чувством Калининград понимает, что на осознание уходит буквально несколько секунд. На дощатом дне нар были разбросаны нацистские атрибуты. Всех родов и мастей. При слабом свете умудрялись поблескивать ордена и медали, щиты за бои в Крыму и Кубани. Даже Железный крест и тот лежал поверх остальных наград, словно он должен был стать главным обвинением. Вильгельм переводит взгляд на небольшой предположительно мешочек из красной ткани. В груди что-то обрывается от нового осознания. Он, шумно сглотнув, неуверенно подходит развороченной койке и, наклонившись, пытается дрожащими руками развязать слабый, но почему-то неподдающийся узел. С досадой цыкнув, он резко дёргает его, отчего связанные концы ткани распадаются, открывая прекрасный вид на несколько пистолетов с валяющимися вокруг патронами и на книгу. Как только его взор падает на обложку сего чтива, Твангсте, неожиданно даже для себя, вдруг начинает пятиться назад, не сводя пристального взгляда с книги. Возможно, лицевая часть книги сохранилась в идеальном состоянии, но на ней было прекрасно видно пошарпанное «Mein Ka...», после которого последнюю часть названия кто-то заботливо соскреб чем-то острым. Вильгельм прекрасно понимает: вряд ли за хранение трудов не безызвестного фюрера его похвалят. Инстербург. Грёбанный идиот. Твангсте беспомощно сжимает кулаки. Сейчас он вообще ничего не сможет сделать, тем более так, чтобы остаться незаметным. Он выдыхает — что ж... Сбоку подходит немощный мужчина, заинтересованный таким странным поведением соседа. Он осторожно пытается глянуть, чего такого нашёл парень, однако всë любопытство сразу пропадает, стоит только понять, что лежало под матрасом. Мужчина испуганно ахает и пятится назад, силясь выдавить из себя хоть слово. Калининград искоса смотрит на него уничтожающим взглядом, явно намекая на плохие последствия. Уверенности лишнему свидетелю это не добавляет, и он, наконец уперевшись в свои нары, неожиданно для себя приземляется на койку, не сводя глаз с парня. Вильгельм, словно что-то пожëвывая, медленно двигает челюстью, пытаясь хоть что-нибудь придумать. Хороших мыслей, разумеется, не приходит, зато голова, кажется, сейчас взорвётся от громко стучащего в ней пульса. Он тянется к краю матраса, дабы скрыть свою находку от лишних глаз, однако коснуться ткани не успевает — запястье железной хваткой ловит чья-то до ужаса холодная рука. Калининград переводит ошарашенный взгляд и с трудом сдерживает гневный рык. Инстербург. Парень нагло улыбается, с садистским упоением смотря на лицо бывшего Кёнигсберга. Он немного приподнимает подбородок, выказывая этим своё превосходство над Твангсте. Вильгельм чуть ли не до скрежета сжимает зубы, но ничего сделать не может. —Вот, товарищи милицейские. Как я и говорил.—на ломанном русском произносит Инстербург, указывая свободной рукой на нары. Калининград только сейчас замечает двух мужчин в милицейской форме. Оба переглядываются, когда и правда обнаруживают такое. «Вот же гад, заранее всё продумал...» Вильгему приказывают поднять руки, и он безропотно выполняет. Сразу прошибает воспоминаниями с прошлого ареста. Ещё тогда, после взятия прусской твердыни. Твангсте вдруг усмехается — он слышал, что история циклична, но не знал, что это будет так часто. Его грубо толкают к стене, заводя руки за спину и сцепляя их браслетами наручников. Щека неприятно проезжает по шероховатому влажному камню, немного отрезвляя от накатывающих эмоций. Один из милицейских спешно похлопывает его по карманам, обыскивая, пока второй сваливает все улики в мешок. Когда смотришь на процесс со стороны, он кажется невероятным долгим, однако Твангсте не успел толком опомнится, как его вдруг развернули и толкнули к выходу. Он не сопротивляется — смысла в этом нет — и послушно идёт вперёд. Останавливается лишь рядом с довольным Инстербургом. Можно было бы сказать ему, много чего можно и нужно, но Калининград молчит, чувствуя, как его опять толкают.