Исправительные работы

—Перечень найденных вещей внесите в личное дело в обязательном порядке. Калининград отрывается от разглядывания трещин в шероховатой поверхности и поднимает взгляд на дверь. В проходе показался чей-то силуэт. Немец тяжело вздыхает — по голосу было прекрасно понятно, кто именно решил его Навестить. И это вообще никак не радовало. Дверь скрипит, впуская пришедшего в комнату. Московский на мгновение останавливается, внимательно рассматривая сидящего перед ним Вильгельма. Тяжело вздыхает и, подняв руку, касается большим и указательным пальцами переносицы, массируя её. На стол с хлопком падает картонная папка, поднимая над собой мельчайшие частицы бумаги и пыли. Твангсте на столицу не смотрит — отводит взгляд куда угодно, лишь бы не на него. —Знаешь, когда мне доложили об этом, я даже не удивился, когда услышал твоё имя.—сухо произносит Москва и, с неприятным скрежетом отодвинув стул, садится напротив Вильгельма. Калининград, прикрыв глаза и склонив голову набок, лишь пожимает плечами и разводит, насколько позволяли наручники, руками. Михаил смеряет его хмурым взглядом и раскрывает папку. В комнате повисает давящая тишина. —Ну? Так и будешь молчать?—Московский переворачивает очередную страницу.—Может скажешь хоть что-нибудь в своё оправдание? —Я всё сказал после моего первого ареста после захвата. И после официального присоединения к Союзу. И на Нюрнбергском трибунале.—спокойно отзывается Калининград, стараясь сдерживать презрение в голосе.—Предлагаешь повторить ещё раз? Как, извини, попугай? Калининград прикусывает язык. Последняя фраза как-то неожиданно сама слетела с губ. Он тихо покашливает, попытавшись отвести внимание Московского от неудачно оброненной колкости. —Я уже много раз говорил, что я не поддерживал режим.—он ставит локти на стол, позвякивая железом наручников, и складывает руки в замок.—Думаешь, Берлину было до этого дело? Я выслушал много нотаций по этому поводу. Угроз тоже. Однако своим принципам не изменил. Эта идеология и близко не стоит рядом с моими взглядами и установками.—словно заученную фразу, в очередной раз повторяет он, слабо постукивая себя костяшкой большого пальца. —Найденные у тебя вещи говорят совершенно о другом.—обрывает его Московский и поднимает какую-то бумажку, пробегая глазами по написанному.—Книга, флаг, награды, шевроны. Этого достаточно, чтобы обвинить тебя по нужным статьям.—произносит Москва, явно намекая на более тяжелое наказание. —У меня нет ничего, чем я могу доказать свою невиновность.—равнодушным тоном отзывается Калининград, бесстрастно смотря на столицу.—Не знаю, придумай что-нибудь. Это твоя обязанность, следить за подчинёнными. —Тогда откуда всё это у тебя?—немного наклонившись вперёд, чуть тише спрашивает Московский, чем вызывает тяжёлый вздох со стороны допрашиваемого. —Наверное, подкинули. Я вообще не понимаю, как им удалось пронести это на охраняемую территорию.—Твангсте не лжёт, он и правда не понимает, как охрана допустила такой грубый прокол со своей стороны. Москва хмыкает. Чужие губы растягиваются в довольной улыбке. Он молча встаёт со своего места и медленно, размеренными шагами заходит за спину Вильгельма. Немец голову не поворачивает, однако старается мысленно не терять столицу, оставаясь настороже. Ловит каждый звук за спиной, однако когда на напряжённые плечи ложаться чужие руки, невольно дёргается. Тело прошибает холодной волной. Он прекрасно понимает, что это не к добру. —Подкинули, говоришь?—задумчиво повторяет Москва, чуть сжимая пальцами плечи Калининграда, отчего тот, кажется, напрягается ещё больше, но виду старается не подавать.—Слишком уверенный тон. Ты знаешь, кто это сделал, верно? Внутри что-то ёкает. Вильгельм нервно сглатывает скопившуюся слюну. Голова, кажется, сейчас лопнет от судорожных раздумий. Он прикрывает глаза и, тихо выдохнув, поддаётся давлению чужих рук, наклонившись немного вперёд. «Это ведь прекрасный шанс отомстить Инстербургу. Тем более он может пересказать так называемый план своих дражайших друзей. От такого они точно не отвертятся...» —Ну? Ты назовешь мне имя?—настойчиво просит Москва, выждав довольно долгую паузу. —Откуда мне знать? В бараке слишком много людей, это мог сделать любой.—ровным голосом произносит Твангсте, пожимая плечами.—Это не моя обязанность, следить за заключёнными. Московский разочарованно цыкает и убирает руки с чужих плеч. Это не то, что он ожидал услышать. —Ладно. На этот раз я тебе поверю, но если это повторится, то...—он многозначительно замолкает, давая возможность поразмыслить на эту тему, и закрывает папку.—Но некоторое время за тобой понаблюдают. В целях безопасности.—столица , качнувшись на стуле, дотягивается до двери и несколько раз стучит.—Уведите.

***

—Ты в порядке? Вильгельм дёргается — он, как оказалось, слишком сильно задумался, что даже не заметил, что к нему подошли. Кисточка, измазанная в белила, выпадает из руки и стремительно летит на землю. Немец тяжело вздыхает, что-то буркнув себе под нос, и поворачивается на звук, смеряя подошедшего недовольным взглядом. —Заикой сделаешь, так подкрадываешься.—хмуро бросает Калининград и подбирает упавшую вещь.—Чего тебе? —Решил узнать, что с тобой. Тебя не было пару дней.—произносит Волжский и подпирает плечом дверной косяк.—Я только сегодня узнал, что ты был в карцере. Да и в принципе о всей ситуации. —Как видишь живой. До полусмерти не забили.—усмехается Вильгельм и поднимает руку, дабы достать до непобеленной части стены.—Как ни странно.—немного помолчав, задумчиво добавляет он и вдруг осекается.—Погоди-ка... Тебя небось Московский прислал, чтобы за мной следить, так ведь?—он враждебно хмурится и выставляет вперёд руку с кистью, словно защищаясь. —Что? Нет. О чем ты вообще?—с некоторой опаской смотря на «оружие», проговаривает Сталинград и, на всякий случай, немного отшагивает. Твангсте неожиданно подходит ближе, отчего Гриша отшатывается, однако не так далеко, как хотелось — упирается в стену. Немец, не моргая, смотрит Волжскому прямо в глаза, словно пытаясь найти что-то, что могло выдать его. Сталинград нервно сглатывает — чего ещё ожидать от этого... товарища? Вильгельм ловит себя на том, что он с упоением наблюдает за бегающими, с нотками некоторого страха, глазами парня, пока тот, из-за растерянности, не может просто отвести взгляд в сторону. Неужели боится, что Твангсте в какой-то момент сорвётся и пустит ему кровь? Такую же темно-красную, как и глаза напротив, такую же тягучую, как чужой взгляд... Калининград мысленно откидывает мысли, что явно пошли не в то русло. —Лжёшь.—складывая руки на груди, заключает он и отшагивает, не забывая буравить собеседника выпытывающим взглядом. —Не лгу. —Врешь, как дышишь. —Нет. —Да. —С чего ты вообще это взял?—вопросительно изогнув бровь, спрашивает Гриша и приподнимает голову, когда возле носа вновь промелькнула кисточка. —Шестое чувство подсказывает.—ехидно бросает Вильгельм.—Московский сказал, что за мной следить будут. Я уверен, что тебя посчитали хорошим кандидатом на эту роль. —Может идеальным, а не хорошим?—язвит в ответ Сталинград и, подняв руку, чуть касается пальцами кисти, отодвигая её в сторону. —Может и так.—парирует Калининград, явно не желая оставаться в долгу. —Ну допустим, ты прав. И что с этого?—Волжский сдаётся, смысла сопротивляться больше нет. —Ничего.—возвращаясь к своей работе, пожимает плечами Вильгельм и проводит свежую линию на подсохших белилах.—Просто ты меня ещё больше раздражаешь, вот и всё. Можно сказать, ничего практически не изменилось, так что не переживай.—с трудом сдерживая улыбку, произносит он и, будто невзначай задев какой-то выступ в стене, «случайно» брызгает краской в сторону Гриши. —Тогда я постараюсь раздражать тебя ещё сильнее.—отпрянув, от летящих в него капель, парирует Волжский.—Тем более полномочий для этого у меня теперь намного больше. Твангсте эти слова слегка напрягают. —О чем это ты?—поменявшись в лице, спрашивает Вильгельм, немного замявшись. —Спроси у своего шестого чувства.—усмехается Сталинград, явно удовлетворённый чужой реакцией, и, развернувшись, медленно покидает квартиру, оставляя вопрос без ответа. Калининград провожает его немигающим взглядом. Чего этот черт задумал? Внутри остаётся неприятный осадок от чужих слов. Однако... Уголки губ заметно приподнимаются. Вильгельм тихо хмыкает и подходит к двери. Чужие шаги уже не слышны. Твангсте вымученно, но с улыбкой, выдыхает и опирается головой о стену, подставив предплечье. Неприятный осадок уже не чувствуется — вместо него в груди тягуче растекается странное, непривычное тепло. «Ты в порядке?» Калининград прекрасно понимает, что это самый обычный вопрос. Так почему сердце начинает биться в разы сильнее, как только в голове в очередной раз прокручивается этот обычный вопрос? —Что-то я совсем размяк...—прикрыв глаза, тихо шепчет Вильгельм и трётся лбом о собственную руку, пытаясь угомонить сердцебиение.