Исправительные работы

–Вильгельм Твангсте. – холодно отчеканивает охранник и обводит небольшую толпу рабочих медленным, долгим взглядом, выискивая того, кто отреагировал на собственное имя. Калининград дергается и оборачивается. В барак вошел мужчина в милицейской форме. Немец хмурится – неужели опять повяжут? По коже пробегает холодок. Он много чего видел за свою долгую жизнь, но к темным, холодным помещениям, таким как тюремная камера, он не привык. Тем более к одиночным. Взгляд невольно падает на слишком знакомую фигуру – к нему уверенно направлялся Инстербург. Однако охранник, похоже, перебил всё желание «пообщаться», и город быстро затерялся среди людей. Хоть какая-то хорошая новость Он аккуратно касается плеча какого-то мужчины, попросив пропустить его. Тот отходит в сторону, пробормотав что-то невнятное своему соседу. Остальные, заметив, что после обращения русского охранника, сквозь толпу начал кто-то протискиваться, начали медленно расходиться по своим местам. Их это не касается, а что будет с кем-то, никого не волнует – своя жизнь намного важней чужой. –Я. – подойдя к мужчине, равнодушно отчеканивает Твангсте и закладывает руки за спину, смиренно ожидая дальнейших распоряжений. –На выход. Вас ожидают. – сухо поясняет мужчина и пропускает немца вперед. Ожидают? Калининград хмурится, но проходит мимо, направившись к дверям. Смотрит на небольшое запыленное окно – на улице уже ночь, обычно в это время их уже не выпускают из бараков, дабы никто из них не сбежал, воспользовавшись темнотой. Неужели и правда увезут в столицу, устроят новый суд? Он поднимает голову и резко останавливается, как вкопанный, приглушенно чувствуя, как мужчина, шедший позади, врезается в его спину. На выходе виднеется уже знакомая ему фигура. Волжский. Тот, кажется, Вильгельма и не замечает. Лишь продолжает о чем-то увлеченно разговаривать со вторым охранником. –Чего встал? Иди. – раздраженно кидает мужчина и грубо толкает немца в плечо, дабы тот продолжил движение. Недовольного возгласа охранника было достаточно, чтобы Сталинград обернулся. Заметив Вильгельма и его растерянный взгляд, он хмыкает и, как-то странно улыбнувшись, хитро подмигивает ему. Твангсте с ужасом чувствует, как паника окончательно завладевает им. «Тем более полномочий для этого у меня теперь намного больше…» Слова Волжского так вовремя невольно всплывают в памяти. Вновь прошибает холодом. Если разобраться, то Волжского ведь заслал Московский, а этот факт уже можно принять за тревожный звоночек. Не стоит всё-таки так легко доверяться тому, кого видел от силы раза три. Вильгельм останавливается в пару шагах от Сталинграда. Тот молча кивает охранникам. Оба мужчины, странно покосившись на немца, уходят, шепотом что-то обсуждая. Твангсте провожает их долгим взглядом, пока силуэты не растворяются в темноте, и поворачивается в сторону Гриши, который молча его дожидался. – И что ты задумал? – с подозрительным прищуром спрашивает Калининград, немного склонив голову набок, и складывает руки на груди. – О чем это ты? – с неподдельным интересом тянет Сталинград и отводит руку в сторону, приглашая Твангсте пройти вперед, однако тот делать первого шага не спешит. – Разве мне не запрещено покидать охраняемую территорию? Вдруг сбегу, потом виноватым еще останешься. – Ну, во-первых, я уверен, что не сбежишь, а во-вторых, со мной тебя уж точно выпустят, не переживай. – С чего такое доверие? – изогнув бровь, с раздражением продолжает Твангсте. – Или сейчас выведешь куда-нибудь в чистое поле, а потом Московскому сообщишь, что я сбежал, а ты, как настоящий герой меня поймал, так? – практически выплёвывает он и отворачивается, громко выдохнув. – С чего бы мне это делать? Да, может мы с тобой в первую нашу встречу не совсем поладили, но это не значит, что я буду пытаться подставить тебя. – Волжский заметно меняется в лице, становится даже слишком серьезным. – А если бы так сильно хотел, то просто бы написал донос, а не тратил свое время. Твангсте молчит. Разумеется, Сталинград прав. И он это прекрасно понимает, но… Что-то не дает просто взять и поверить окончательно. На бессознательном уровне разум всё ещё пытается найти подвох. Да и свеж недавний опыт – доверять нельзя даже своим. Хотя некоторые «свои» — Вильгельм исподлобья смотрит на Гришу – намного хуже чужих. Калининград тихо выдыхает. Что ж… – И куда ты меня потащишь, раз так? – как можно безучастнее, будто невзначай спрашивает немец и несильно постукивает пальцами по собственному локтю. – На Волгу? Топить будешь? – А ты смышленый. – усмехается Волжский, возвращая мягкую улыбку, и заводит руки за спину. – Думаю, обычной прогулки будет достаточно. Наверняка тебе надоели эти мрачные стены. – Ты не представляешь насколько. – как-то грустно хмыкает Твангсте и послушно следует за парнем: недавняя тревога довольно быстро теряется среди, кажется, бесконечного потока мыслей. Вряд ли его «друзья» оценят то, что он ушел с кем-то из советских. Однако, почему его должно волновать это? Он ведь теперь тоже советский город, так? В принципе, как и они.

***

– Свежо… - глубоко вдыхая прохладный осенний воздух, с некоторым облегчением произносит Калининград и закидывает руки за голову, скрепляя пальцы в замок. – Не так как в бараке. Или бункере. – добавляет он с некоторой усмешкой. – Неужели долгожданная свобода? – он окидывает ночную, кажется, безграничную степь восхищенным взглядом и делает еще один вздох, блаженно улыбаясь.—Так хорошо... – Я могу задать тебе вопрос? – неспешно следуя за немцем, спрашивает Гриша и опускает взгляд на мокрые от росы сапоги. – Да, конечно. – легко соглашается Вильгельм и, развернувшись на пятке, резко валится на уже пожухлую траву, приминая её своим весом. Сталинград усмехается. Как дитя малое, ей богу. Твангсте прикрывает глаза и, заложив руки за голову, расплывается в довольной улыбке. Волжский подходит ближе и окидывает фигуру немца внимательным взглядом. – Простынешь. Не май месяц. – хмыкает Волжский и приседает рядом, сорвав застарелую соломинку. – Мне все равно. – равнодушно отзывается Твангсте и, открыв глаза, смотрит на Волжского: немного верх тормашками, ибо тот остановился в аккурат возле его головы. – Ты, кажется, спросить что-то хотел? – напоминает он и вновь закрывает глаза. – Еще и роса, вставай. – Спрашивай, не тяни. – Пока не поднимешься, ничего спрашивать не буду, вставай. – Ну и молчи. – фыркает Вильгельм и закидывает одну ногу на вторую, согнув её в колене. – Мне это не надо. – махнув рукой, добавляет он и, резко подскочив, садится, стаскивая с головы упавшую на него вещь. – Мне тоже. – Гриша, сбросив с себя верхнюю одежду, поднимается и не спеша отходит на пару шагов в сторону, не говоря больше ни слова. Твангсте провожает его недоуменным взглядом, однако, не дождавшись больше никаких слов, переводит его на вещь. На его коленях спокойно лежало чужое пальто, без его согласия согревая ноги. – Сляжешь, никто тебя лечить не будет. – откуда-то со стороны издалека отзывается наконец Волжский, вглядываясь в полосу реки вдали, вновь обращая внимание на себя. – А сам что? Мерзнуть будешь? – тихо спрашивает Вильгельм, но сопротивляться перестает: пальто наконец опускается на его плечи, обдавая еще сохранившимся теплом своего владельца. Сталинград в ответ не роняет и слова.