Исправительные работы

—Меня точно не потеряют, если я буду неизвестно где всю ночь?—шёпотом, словно боясь кого-то разбудить, спрашивает Калининград, с опаской вглядываясь в тьму перед ним, и неуверенно переступает порог чужой квартиры. —Знал бы ты сколько бумаги я исписал, что бы они тебя не потеряли.—также тихо, в тон парню, произносит Волжский, закрывая дверь, и уже привычным движением быстро находит выключатель, щелкая им.—И такая история повторяется каждый раз, между прочим. Свет мгновенно наполняет комнату, на несколько секунд ослепляя своей яркостью. Вильгельм, усмехнувшись, невольно щурится и прикрывает глаза ладонью. Под верхнюю одежду, что ещё сохраняла уличный холод, начало медленно пробираться тепло жилья. Тело сразу расслабляется, быстро поддавшись уже, кажется, позабытому комфорту. —А обязательно было тащить меня в свою квартиру?—как можно небрежнее спрашивает Твангсте, но пальто с плеч скидывает. —Ну если хочешь, иди, мерзни на улицу, мне не жалко.—скидывая обувь, усмехается Гриша и аккуратно кладёт ключи на тумбочку. —Было бы не жалко, не закутавал бы постоянно меня в своё пальто.—ещё тише бормочет немец, однако злобы в голосе совсем не слышно.—А почему мы шепчемся?—несильно кашлянув, спрашивает он и недоуменно смотрит на Сталинград. Волжский вдруг опасливо оглядывается, будто кого-то выискивая. Твангсте вопросительно изгибает бровь, но молчит. Гриша подзывает его рукой. Немец хмурится и подходит немного ближе, едва слышно сглатывая. Собеседник, словно на зло, выжидает длительную, кажется, вечную паузу, и наклоняется к нему. —Чтоб КГБ-шники не засекли...—обдавая чужое ухо тёплым дыханием, уже немного громче произносит Сталинград и тут же поднимает голову, отпрянув от Вильгельма. —Dummkopf!—в сердцах восклицает Твангсте, замахиваясь на несчастного шутника, однако запланированный неожиданный удар срывается, и ему остаётся лишь несильно пихнуть его в плечо.—Неразумный юнец, я ж тебя серьёзно спрашиваю. —Юнец?—на выдохе усмехается Гриша.—Я вас чуть не довёл до инфаркта? Сердце подводит, дедушка? —Я тебе сейчас по шее дам, «дедушка».—возмущённым тоном проговаривает Твангсте и поднимает руку, чтобы смахнуть мешающие пряди. Сталинград, похоже, увидел в этом жесте угрозу ещё одного удара и резко отшатнулся в сторону. Нога вдруг цепляется за что-то, из-за чего парень стремительно падает на пол. К своему счастью, он успевает выставить руки вперёд. За спиной слышится грохот. Волжский, принимая уже сидячее положение, недоуменно смотря на источник звука. Перед ним сидит ошарашенный Калининград, который, судя по всему, и не понял, как он упал. Гриша молчит. Правда, недолго. Полученная формация наконец укладывается, проясняя ситуацию. Он, сначала кратко усмехнувшись, вдруг заходится смехом. Так вот за кого зацепилась его нога. Твангсте безмолвно смотрит на смеющегося Волжского. Он кажется таким... счастливым? Калининград несильно наклоняет голову набок, внимательно рассматривая парня напротив. Чуть щурится, словно пытаясь уловить самую малейшую деталь. Гриша от слова совсем не похож на человека, который часто смеётся. При взгляде на него, скорее, складывается впечатление, что он постоянно серьёзен и не позволяет себе такой слабости как веселье. Уголки губ невольно поднимаются. Вильгельм тепло улыбается, смотря, как Сталинград смахивает выступившие слезы, пытаясь успокоиться. Сердце, говоришь, подводит? Не представляешь насколько... —Извини, я не хотел, честно.—уже более-менее спокойно произносит Сталинград и поднимает взгляд, с нескрываемым интересом смотря на Твангсте. —Ты давно так не веселился, верно?—мягко спрашивает Калиниград и подтягивает ногу, за которую, собственно, и зацепились, к себе, сгиная её в колене. —Знаешь, последние несколько лет было не до смеха.—его голос вдруг меняется, хотя сам Сталинград старается виду не показывать: уперевшись руками, откидывается назад, поднимая голову, и прикрывает глаза, чтобы падающий свет не слепил его. Калининград опускает взгляд в пол, чувствуя некоторую неловкость после своего вопроса. Из головы как-то совсем вылетели военные годы. Он невольно прикусывает язык — сболтнул лишнего, очевидно. —Извини я... —Я не знаю, что со мной.—неуверенно усмехнувшись, наконец произносит Гриша, вновь обращая своё внимание на Твангсте. Он, кажется, хочет сказать что-то ещё, но резко замолкает, смотря в никуда. Вильгельм поднимает руку, дабы коснуться чужого лица. Хочется аккуратно приподнять его и ещё раз глянуть Волжскому в глаза и... Но рука, слабо дернувшись, застывает на половине пути, после чего и вовсе возвращается обратно. Твангсте с опаской смотрит на Сталинград — тот его неуместного сейчас жеста не заметил. Он тихо выдыхает, прижимая кисть к груди, и молчит. —Наверное, война даёт о себе знать.—тихо добавляет Волжский и рывком поднимается с пола.—Ты, может, голоден? Вильгельм, широко распахнув глаза, удивлённо смотрит на парня — тот, вновь пребывая в весёлом расположении духа, тянет к нему руку, молча предлагая свою помощь. —Да я не сказал бы, что голоден.—немного замявшись, бормочет Твангсте, но руку в ответ все же протягивает. Сталинград молчит, хитро смотря на поднявшегося немца. Тот, параллельно обтряхивая одежду, замечает на себе чужой взгляд, вопросительно изгибает бровь, явно не понимая, чего от него хотят. —Так мне что-нибудь будет за дедушку? —К чёрту иди, понятно?