Исправительные работы

–Ты можешь идти помедленнее?–недовольно бурчит Вильгельм, безрезультатно пытаясь ухватится за всё время ускользающий из рук рукав чужого пальто, и, не ожидав, что ступени закончились, чуть не падает. –Ты сам сказал, что в помощи не нуждаешься.–усмехается откуда-то издалека Волжский и, остановившись, вовсе замолкает, не создавая никаких звуков, из-за чего Твангсте окончательно теряет ориентир. –Когда я это говорил, я не знал, что в этом подъезде нет света.–слегка огрызнувшись, отзывается в ответ он и вытягивает руки вперед, чтобы ненароком не разбить нос об одну из стен, до каждой из которых буквально пару шагов.–Эй, ты где?–его голос на мгновение дрогнул, когда на первом этаже хлопнула дверь, оповещая их о том, что кто-то зашел. Вместо ответа раздается только тишина. Немец сглатывает – перспектива столкнутся с кем-то из жителей этого дома никак не радовала. Вряд ли кто-то оценит фрица на пороге своей квартиры. Тем более после этого его можно будет легко обвинить в побеге. И Гриша тут уже ничем не поможет. Вильгельм поворачивает голову – предположительно со стороны лестницы доносятся шаги. Медленно, но верно приближающиеся шаги. Он пятится назад, мысленно надеясь на то, что он отходит в нужную сторону. Мозг, полностью потерявшись в непроглядной тьме, отказывается хоть как-то ориентироваться в пространстве. Вильгельм глубоко вдыхает, надеясь, что хоть так глаз немного начнут привыкать к темноте, и он сможет осмотреться. Шаг и он вдруг упирается. Не в холодную стену, как ожидал до этого, а в кого-то. Калининград, наконец собравшись с мыслями и поняв, что это и есть Гриша, хочет было что-то облегченно сказать, но на его лицо опускается чужая ладонь, буквально заставляя его замолчать. Вильгельм, так ничего и не успев сказать, распахивает глаза и, возмущенно фыркнув, тянется к руке Волжского, дабы сбросить её, но вдруг вспоминает о поднимающемся к ним человеке. Вспоминает, конечно, громко сказано – стук чужой обуви довольно внезапно оказывается где-то в метре от них, что и заставляет бросить попытки вырваться из чужой хватки и, напротив, прижаться к Сталинграду сильнее, словно это как-то могло сейчас помочь. Человек внезапно останавливается. От тишины, наступившей слишком резко, становится жутко. Твангсте готов поклясться, что чувствует на себе чужой, кажется, пожирающий взгляд. Он зажмуривается и опускает голову к груди, словно пытаясь уйти от этого странного, довольно пугающего чувства. Некто, вдруг буркнув себе под нос что-то нечленораздельное, продолжает свой неспешный ход на следующий этаж, параллельно, судя по звону металла, приготовив ключи. Калининград мысленно облегченно выдыхает. Пронесло. И надо же было этому товарищу прийти домой именно сейчас? Почему он не мог подождать несколько... Додумать ему не дают – рука Волжского цепляет его локоть крепкой хваткой и тащит... куда-то. Вильгельм всё равно не видит, но скорее всего к ступеням.

***

–Ещё немного и нас заметили бы.–произносит Сталинград, открывая дверь перед немцем, и, вытянув руку в сторону, галантно пропускает его вперёд. –Ещё немного, и прямая мне дорога в карцер.–отвесив шуточный поклон, усмехается Вильгельм и, нахмурившись, оборачивается, заслышав чьи-то голоса, что раздавались, кажется, в соседнем дворе.–Что это? –Уже вышли.–нагло проигнорировав чужой вопрос, с улыбкой проговаривает Волжский и кивает, указывая на едва заметную в свете одинокого фонаря тропинку, что вела к переулку между двумя домами и что скрывалась в темноте, куда тусклое освещение не смогло добраться.–Пойдем, сегодня прохладно, можем не успеть.–добавляет он и уверенно начинает движение по указанному пути. Вильгельма слова парня неплохо интригуют. Что там может такого быть, что Сталинград решил вытащить его из барака на всю ночь. Гул усиливается – видимо, людей стало ещё больше. Твангсте, не колеблясь, идет следом за Волжским. Тот, в свою очередь, не произносит ни слова, что ещё больше подогревает интерес немца. Они проходят буквально два поворота, когда тьма начинает постепенно рассеиваться и становится виден слабый желтый свет фонарей – точно таких же, как и во дворе Гриши. Твангсте с интересом выглядывает из-за спины парня и первым делом отмечает, что здесь столбов намного больше, из-за чего освещается довольно большая территория. Голоса людей, что собрались на этом пятачке, вдруг становятся тише — многие медленно стали расходиться по группам, обсуждая что-то своё. Вильгельм тихо усмехается. Собиралась в основном молодёжь, несмотря на холод и бесконечные трудовые будни восстанавливающегося города, хотя иногда мелькали фигуры и постарше. —И что они всё здесь делают?—заинтересованно спрашивает Твангсте, разглядывая то одну группу, то другую, и оборачивается, провожая взглядом парня с гармошкой в руках. —В этом дворе обычно собираются на некоторое подобие игрищ.—Сталинград несильно тянет немца в сторону скамейки, где собралось, кажется, больше всего людей. —Игрища?—неуверенно произносит Твангсте, опуская задумчивый взгляд в пол.—Что-то по типу мест для игр, нет? —Можно и так сказать.—кивает в ответ Волжский и тихо просит кого-то крайнего немного подвинуться.—Раньше молодые парни и девушки собирались в каком-нибудь определённом месте. Разговаривали, пели, плясали и всё в таком роде. Развлекались одним словом.—поясняет он и пропускает его вперёд. Калининград ответить не успевает — одна из девушек, успевших занять места на скамейке, вдруг негромко свистит, призывая толпу к тишине. Немец хмурится, однако интерес во взгляде не пропадает. Девушка как-то хитро, чуть сузив глаза, смотрит на собравшихся и вдруг поддевает сидящую рядом подругу локтем, взглядом указывая на толпу. Твангсте хотел было снова обратиться к Сталинграду, однако звонкий девичий голос заставляет повернуть голову обратно. —Ой ты скажи, моя милая...—громко, но при этом мелодично тянет она, рывком вставая с места и упираясь правой рукой в бок, словно перед кем-то красуясь.—...точно сердцу моему. —Мучает печаль такая, расскажи мне одному!—хором, отчего кажется, что начался военный марш, подхватывают её подружки, и толпа тут же издаёт одобрительный гул.

Мне сказали, простудился,

Шёл с гуляний по зарям,

А мне кажется влюбился,

Я не знаю в кого сам.

Сталинград тихо сглатывает. В груди что-то неприятно ёкает, словно оборвавшись. Он переводит свое внимание на Вильгельма, что стоял рядом. Тот, словно в первый раз услышав что-то подобное, восхищённо смотрел на девушек. Его взгляд бегал от первой в ряду до самой последней, пытаясь уловить, кажется, каждое малейшего изменение в чужих голосах. Где-то с краю раздаётся звук гармошки, так вовремя подхвативший темп песни. Уголки губ невольно поднимаются. Гриша тихо покашливает и опускает глаза в пол, прикрывая лицо ладонью. Делает вид, что зевает, дабы не вызвать... подозрений? Возможно. Как и возможно то, что он соврал, когда сказал, что не знает, что с ним.

Не в тебя ли я, такую,

Что достойная любить.

Разыграю рассмешную,

Рассмешной желаю быть...

Твангсте хмыкает. К хору добавилось ещё пару человек, из-за чего слова стало довольно трудно различить. Что пели дальше, он так и не понял, но для себя сделал выводы — это было очень красиво и душевно. Он переводит взгляд на Волжского, чтобы, так уж и быть, признать, что его не зря сюда притащили, однако, заметив изменившегося в лице парня, говорить не спешит. Сталинград стал каким-то грустным и... растерянным. Вильгельм хмурится. Толпа, после окончания песни, шумит еще громче, некоторые даже выкрикивают названия других произведений, прося девушек исполнить и их. Людей становится всё больше. Калининград тихо вздыхает и неуверенно тянет руку, однако в этот раз одернуть себя он не спешит. Волжский удивленно распахивает глаза, когда чувствует, как на лоб легла чья-то рука. Поднимает голову и встречается с обеспокоенным взглядом Твангсте. Мысленно ударяет себя по лицу за столь серьезный промах, параллельно пытаясь не слишком резко и грубо отпрянуть от чужого прикосновения. —Что-то случилось?—тихо, чтобы услышать смог только стоящий рядом Гриша, спрашивает Вильгельм и медленно опускает руку, когда её настойчиво пытаются смахнуть.—Ты бледный, как смерть. Нормально себя чувствуешь? —Да, нормально.—кратко отзывается Гриша слегка хриплым голосом, из-за чего и появляется вполне подходящая отговорка.—Простыл, наверное.—пожимает плечами он и замечает, что немец, с довольными видом, поднимает указательный палец вверх, намереваясь сказать что-то явно упрекающее. —А я... —А ты предупреждал, я помню.—перебивает его Сталинград и, слегка улыбнувшись, поднимает руки, словно сдаваясь, тем самым принимая своё поражение.—Впредь постараюсь слушать тебя, потому что ты у нас очень, как оказалось, умный, и не послушать тебя приравнивается к настоящему преступлению.—быстро, словно заученную скороговорку, произносит он и, довольно хмыкнув, смотрит на опешившего на мгновение Твангсте. —Д... Да именно это я и хотел сказать.—на мгновение запнувшись, растерянно бормочет Калининград, не найдя подходящих слов, и медленно опускает руку.—Может не совсем это, но в принципе правильно.—неуверенно добавляет он, видимо, еще не до конца переварив всё сказанное парнем. —Пошли уже, пока остальные не разошлись.—усмехается Волжский, утягивая немца за собой сквозь толпу.—Ещё как минимум пару часов точно есть...