Исправительные работы

Кёнигсберг неохотно прикрывает глаза. Дольше, чем на пару секунд. Минута, две... Твангсте раздражённо хмурится, сведя брови к переносице. Часы на столе коменданта тикают. Громко. По нарастающей. Нервирует. Он стискивает зубы, пытаясь успокоиться. Получается откровенно плохо — каждое тихое постукивание становится похожим на звучание отбойного молотка. Голова, кажется, вот-вот расколется. Немец невольно жмурится, когда накатывает очередная волна острой боли. Губы трогает короткая неожиданная усмешка — с другой стороны это прекрасно отвлекает от других проблем. Таких как... Где-то сверху, в аккурат над бункером похоже падает снаряд. Очередной и, кажется, бесчисленный. Кёнигсберг немного приоткрывает рот, тяжело дыша. В груди нестерпимо горит, словно это под рёбрами разрываются бомбы, а не в семи метрах над ними. Тик-так... Тик-так... Тик-так... Сквозь пелену мыслей вновь прорывается постукивание часов. Помутненный разум немного заторможенно отмечает, что тиканье замедлилось. Сильно замедлилось. Вильгельм, на какое-то жалкое мгновение придя в себя, ловит себя на мысли, что ему это не нравится. Неужели судьба намеренно продлевает его мучения? Пусть минуты идут быстрее, бегут... Лишь бы это побыстрее закончилось. Тик-так, тик-так... Твангсте, собрав остатки сил, наотмашь бьёт куда-то в сторону. На пол с шелестом валятся какие-то бумаги, вдоль и поперёк исписанные синими чернилами, с лязгом падает что-то металлическое, судя по всему, разбившись об каменный пол бункера. С глухим стуком на стол опускается локоть некогда неприступной крепости Европы. Обессилено мотнув головой, он кладёт руку себе на лицо, пытаясь хоть как-то удержать её навесу. Ладонь мгновенно становится мокрой от холодного пота. Его всё ещё ведёт, однако немец всеми силами пытается сохранять оставшийся контроль над телом. Также тяжело дыша через рот, он с трудом приоткрывает глаза. Мутный взгляд бесцельно шарит по шероховатой деревянной поверхности стола, пока не натыкается на пистолет, который, похоже, не попал под его удар. Он чуть прищуривается, пытаясь понять, что это за модель. Измождённый постоянной болью мозг цепляется за любую мысль, что могла бы отвлечь. Этого, однако, оказывается очень мало — очертания оружия плывут перед глазами, не давая сосредоточиться на деталях. Глаза невольно закрываются вновь, но Кёнигсберг слабо машет головой — лишь бы не заснуть, лишь бы не провалиться в темноту забытия, в кошмар. Тик.. Так... Тик... Так... Вильгельм раздражённо цокает. Получается, на удивление, очень громко, что и приводит его в чувства. В очередной раз за этот, кажется, бесконечный час. Или два. Или сутки. Он не знает — не знает, который час, какой день, какое время суток. Помнит, что апрель. Кровавый, нескончаемый, судьбоносный апрель. Твангсте через силу открывает глаза и смотрит вперёд. Встречается со взглядом коменданта и чуть приподнимает бровь, пытаясь хоть как-то сохранить лицо. Тот, кажется, напуган его странным действием, однако вида старается не подавать, нацепив маску озадаченности. Вместе с этим генерал с опаской кидает короткий, быстрый взгляд на огнестрел, что лежал в непозволительной близости к человеку в таком... нестабильном состоянии. И Вильгельм этот взгляд замечает, сопровождая свою находку болезненным смешком. Кажется, это окончательно добивает растерянного генерала. Он громко сглатывает и аккуратно, без каких-либо резких движений, отступает назад, ближе к двери, ближе к выходу. Кёнигсберг же в свою очередь, чтобы этот человек там себе не навыдумывал, похоже, напрочь забывает о офицере и немного, чтобы окончательно не свалится, наклоняется вперёд. Тикает. Он всё еще слышит это капающее на нервы тиканье. Твангсте не понимает, откуда идёт звук. Не может сориентироваться, окончательно потерявшись в пространстве. Остатки затуманенного разума медленно связывают собственные недавние действия воедино, приводя его к тому, что ненавистные часы, должно быть, упали на пол после его удара. Оперевшись дрожащей рукой о стол, немец пытается сфокусировать взгляд на упавших предметах. Часов там, к его удивлению, нет. Однако звук, в свою очередь, не прекращается. Тик... Так... Тик.. Так.. Сознание, кажется, окончательно возвращается. Твангсте с минуту смотрит перед собой. В голове пусто. Настолько пусто, что кажется, что любой звук отдаётся в ней эхом. Как, например, звуки шагов. Вильгельм вдруг хмурится и поднимает взгляд на дверь. Где-то в углу с места подрывается и комендант. С одной стороны это радует — значит это не очередная галлюцинация. С другой... Шаги становятся всё ближе. Кёнигсберг порывается было встать, чтобы достойно встретить тех, кто бы там не был, но его ноги отказываются вообще как-либо двигаться. Дверь со скрипом открывается, из-за чего сердце пропускает удар. Как бы Твангсте не убеждал себя, что он готов к неизбежной капитуляции, инстикт самосохранения перебороть не получается. В кабинет, чинно вышагивая, входит человек. Вильгельму кажется, что его уже где-то видел. Советский, без всяких сомнений, офицер обводит комнату медленным взглядом, кажется, совсем не замечая побледневшего от страха коменданта, и останавливается только на застывшем в ожидании Твангсте. Немец чувствует, как к горлу подкатывает ком, а тело начинает бить мелкая дрожь. Офицер довольно усмехается, видимо, оценив болезненный вид фрица. Вильгельм с опаской смотрит на немецкого генерала и удивленно распахивает глаза — того уже и след простыл, словно его здесь никогда и не было. В отличие от тиканья, которое с приходом нового человека вновь начало усиливаться. Красноармеец расслаблено хмыкает и делает неторопливый шаг в его сторону. —Ну привет, Кёнигсберг. Калининград вздрагивает. Несерьёзно кинутое где-то в воспоминаниях обращение моментально возвращает его обратно. Вильгельм вдруг рвано выдыхает — воспоминание или лишь фантазия? Он мало что помнит со штурма, кроме коротких вспышек, когда помутненный разум прояснялся. —Привет, говорю. Твангсте удивленно распахивает глаза и резко оборачивается. От неожиданности он совсем забывает о метле в руках, поэтому от столь неосторожного движения выпавший утром снежок поднимается вверх, осыпая ноги пришедшего. Немец недоуменно смотрит на человека перед собой, которого такая реакция, кажется, позабавила. Он тихо посмеивается в кулак, всё также не спеша представиться. Вильгельм, окончательно придя в себя и взяв себя в руки, вдруг прищуривается, внимательно вглядываясь в чужие черты лица. Он точно уже где-то видел этого парня. Только вот... —Астрахань?—медленно, словно пробуя название города на вкус, неуверенно тянет Калининград, чуть склонив голову набок.—Так ведь? —Он самый.— усмехается Тарханов, немного огорченный тем, что его так быстро узнали, и, многозначительно глянув на метлу, наклоняется, чтобы стряхнуть с одежды первый снег, пока тот окончательно не растаял.—Можно просто... Договорить он не успевает — на голову вдруг опускается что-то мягкое и пушистое. Несильно, боли совсем нет, однако ушанка неожиданно съезжает на глаза, из-за чего он, потеряв на мгновение способность смотреть и поддавшись инерции от удара, теряет равновесие и валится в недавно накиданный с краю от тропинки рыхлый сугроб. Проходит пару минут, пока парень наконец приходит в себя и робко тянется к собственной шапке, аккуратно сдвигая её с глаз. Перед ним, нахально улыбаясь, со своим непревзойдённым оружием в руках стоит Твангсте. Астрахань невольно сглатывает — весь запал неожиданно куда-то пропадает, оставив лишь легкую растерянность. Честно говоря, он не знал, чего сейчас можно ожидать от бывшего немецкого города. —Страшно?—словно прочитав чужие мысли, усмехается Калининград и поднимает свою метлу, перевернув её так, что черенок, кажется опасно целился в чужую грудь. Тарханов неожиданно для себя зажмуривается, но ничего не чувствует ни через пару секунд, ни через полминуты, ни даже через минуту. Мысленно помолившись родной партии, он с опаской шевельнулся, освобождая придавленную собственным телом руку, и вновь замер. —Ну? Вставать будешь или тебя здесь до весны присыпать снегом?—Рахим ,словно забыв про свою недавнюю осторожность, резко распахивает глаза, столкнувшись взглядом с чужой протянутой рукой. Недоуменно поглядев на ладонь в рабочей перчатке, он немного склоняет голову набок, пытаясь заглянуть немцу за спину, где из сугроба напротив чинно выглядывала та самая злосчастная метла. Рахим тихо сглатывает и возвращается к терпеливо ожидающему Твангсте. —Та-ак... Я могу узнать, в честь чего я получил по шапке? —Каламбурить будешь ещё один раз получишь. —Понял. Так всё-таки? —А ты подумай. На мгновение между парнями повисает тишина. Тарханов расслаблено откидывается на сугроб, смотря на ярко-голубое, не затянутое облаками небо и выдыхает небольшое облако пара. —Это из-за того раза, когда я позвал тебя и ушёл, так ведь? —У товарища Волжского такие умные друзья.—улыбнувшись, парирует Твангсте и, не дожидаясь решения Астрахани, аккуратно хватает его за руку, поднимая из сугроба. —Ага, и злопамятные.—не заставляя немца более ожидать, тут же с усмешкой кидает он, явно не желая оставаться в долгу. —Не думаю, что ваш Сталинград считает меня своим другом. У нас с ним довольно натянутые отношения.—в качестве извинений Калининград обходит нового знакомого и аккуратно стряхивает снег с чужой спины, мысленно удерживая себя от попытки закинуть парню снежок за шиворот. —Я заметил.—с хитрой усмешкой тянет Астрахань, совсем не подозревая о чужих замыслах и стягивает с головы шапку, дабы обтряхнуть и её.—Раз мы уж завели этот разговор: ты случайно не знаешь, где он?—его выражение лица мгновенно меняется на более серьёзное и сосредоточенное, из-за чего Твангсте даже на мгновение теряется. —Я и сам хотел бы это знать...—задумчиво бормочет немец, опустив взгляд вниз, и прикусывает язык, вдруг замявшись.—То есть я хотел сказать, что я сам уже давно не видел его.—как бы невзначай поправляет он себя и снимает с покрасневшей от холодна руки тонкую перчатку. —Я так и понял.—хмыкает Рахим и неожиданно замолкает, смотря куда-то вперёд, откуда доносились восторженные немецкие речи.—Слушай, Гриша сказал, что тут помимо тебя есть более мелкие немецкие города. Это правда? —Да, правда, с чего бы Сталинграду лгать тебе?—бездумно сминая перчатку в руках, пожимает плечами Твангсте и переводит взгляд туда же, куда смотрел Тарханов.—Только к этой троице не стоит подходить, они... —Я пойду познакомлюсь, ты ведь не против?—несильно хлопнув немца по плечу, с некоторым азартом произносит Рахим, скорее поставив его перед фактом, нежели спросив, и уходит, пропадая среди людей также неожиданно, как и появился. —... не очень любят это.—с тихим вздохом заканчивает свою фразу Вильгельм и тянется к своему орудию труда. —Я уже не раздражаю?