Исправительные работы

— Я уже не раздражаю? За спиной раздается уже знакомый ему голос, в котором слышится легкая усмешка. Вовсе не злая, скорее, сквозит легким поддразниванием. Калининград отвлекается от спины удаляющегося Тарханова, но не оборачивается. Лишь опускает голову, удобнее перехватывая метлу. Затихает. Как и подошедший. Нет, он не ушёл, не получив ответа — Вильгельм буквально чувствует чужой взгляд на себе. Долгий, выжидающий. И его чересчур терпеливый собеседник, судя по всему, с таким положением дел мириться не собирается. Он лениво проходится метлой по дорожке, смахивая уже притоптанный слой снега. Игнорировать, честно говоря, получается откровенно плохо — то и дело хотелось немного повернуть голову, невзначай кинуть взгляд, поймать ответный… — И почему ты так решил? — махнув рукой перед лицом, словно пытаясь отмахнуться от самого себя, спрашивает Твангсте и всё-таки дает себе небольшую поблажку: уголки губ едва заметно приподнимаются. Сталинград довольно хмыкает. — Ну… меня не было какое-то время, вот я и подумал, что вдруг ты соскучился, — Волжский пожимает плечами и, отстраняясь от стены, неспешно походит ближе. — И с чего ты взял, что ты перестанешь меня раздражать, даже если я вдруг решу соскучиться? — как можно более пренебрежительно фыркает он, однако от довольной полуулыбки избавиться не получается. — А я не перестал? — Нет. — Получается, ты всё-таки решил соскучиться? — Что за банальная цепочка мыслей и притянутый за уши вывод? — он немного поворачивает голову, когда слышит голос Сталинград буквально в паре сантиметров от себя, однако вместо ответа получает лишь нахмуренное лицо Гриши. — Что-то не так? — Там Рахим или мне кажется? — он, чуть наклонившись над плечом Твангсте, кивает в сторону двух бегущих по накиданному на обочины снегу силуэта, сведя брови к переносице. — Тебе не кажется, — тяжело выдыхает Калининград и чуть склоняет голову в сторону Волжского. — И за ним, судя по лопате, бежит Черняховск. — Инстербург? — Он самый, — кивает Вильгельм и прищуривается, пристальнее наблюдая за разворачивающейся драмой: в ход идёт та самая лопата, которая уверенно полетела в спину Тарханова. Астрахань, видимо, заметив их или, скорее, вспомнив про Вильгельма, вдруг резко сворачивает в сторону, заодно увернувшись и от «смертельного» броска. Трюк выходит слишком резким — ноги не успевают скоординироваться также быстро, отчего разъезжаются, а сам Рахим стремительно летит на землю. Из-за крутого виража оппонента, Черняховск, в попытке затормозить, скользит по снегу, пролетая чуть дальше, но попытку ухватиться за жертву не упускает — в моменте тянется за ним и всё же умудряется перехватить чужую руку. Тарханов, попытавшись вырваться, неосознанно дергает Инстербург на себя, из-за чего тот меняет свой маршрут ещё быстрее, чем сам Рахим. И равновесие теряет также быстро. Астрахань успевает лишь перевернуться на спину и рвано выдыхает, когда сверху приземляется Черняховск. Выбитый из колеи такой резкой сменой обстоятельств, но всё еще разозленный на него. Что тот, кстати, несмотря на чехарду, прекрасно замечает, поэтому — не давая немцу прийти в себя — ударяет ладонью по небольшой кучке снега, которую он ненароком нагреб при падении, отправляя его прямиком в лицо немца. И, не теряя времени, параллельно слушая непонятные слова, которыми его, судя по тону, от души костерили, выскальзывает из-под него и, спотыкаясь, ретируется с места падения. — Mißgeburt! — выкрикивает ему вслед Черняховск и стирает замерзшей рукой воду с лица, параллельно вставая на ноги. — Ich bringe dich um! — Он, кстати, сказал, что убьёт тебя, — как бы невзначай поясняет Вильгельм и чуть не падает, когда Рахим, ухватившись за его плечо, забегает за его спину и немного толкает его вперёд навстречу разъяренному Инстербургу. — Кёнигсберг, прошу убери его от меня, — вопит Тарханов и хватается за руку Сталинграда, что молча наблюдал за этой сценой, насильно подтаскивая его ближе к Вильгельму, дабы прикрыться и широкой спиной друга. К ним, уже спокойным шагом, потирая запястье, которое, видимо, ушиб при падении подходит Черняховск. Всё ещё хмурый, но, кажется, немного остывший. — Lass mich passieren, — цедит он, кивком указывая Твансте за спину. — Зови меня Калиниград, будь добр, — сухо произносит Вильгельм: фраза хоть и была адресована Астрахани, однако взгляда от Инстербурга он не отводит. Сам Инстербург на это лишь недовольно фыркает. — Да как скажешь буду называть, просто убери его от меня, пожалуйста, — быстро лепечет Тарханов и с опаской выглядывает из-за плеча Гриши, на что получает угрожающее молчание своего оппонента. — И что ты ему сказал? — наконец подаёт голос Сталинград, немного отшагнув в сторону, чтобы увидеть Тарханова, который тут же юркнул за спину Калининграда. — Да ничего особенного, не знаю, чего он взбесился, — раскинув руки в стороны, возмущенно бурчит он, но чуть тушуется, когда видит скептичный взгляд Волжского. — Ну, может, пошутил неудачно. Кто знает, понял он меня или нет. — Понял. Хорошо понял, — немного ломано тянет Черняховск, убирая руки в карманы. — Вам стоит научить его закрывать рот, когда это необходимо, товарищ Сталинград, — медленно проговаривает он, всё ещё не сводя взгляда с Рахима. — Да, ты, пожалуй, прав, — кивает Волжский и многозначительно смотрит на друга. — Эй! Я думал, ты на моей стороне! — Много думаешь, — едко усмехается немец и не спеша тянется к земле, сгребая ладонью снег. — Что ж, раз уже никто никого не пытается убить, отпусти меня, пожалуйста, иначе моя рука отвалится, — чуть тряхнув плечом, в которое неистово вцепились, просит Калининград и цепляет чужие пальцы, отрывая их от себя. Перед лицом вдруг взметнулась рука Сталинграда — Вильгельм лишь успевает заметить, как об неё разлетается снег. Ещё мгновение — которое где-то на середине разрывает досадливое цыканье Инстербурга — и он, и Рахим срываются с места. — Отстань от меня! — Akzeptiere deinen Tod in Würde, Idiot! — И что это было? — ошарашено тянет Твангсте, оглядываясь на Гришу, который с невозмутимым видом тер руку об руку, чтобы избавиться от тающего снега. — Если я правильно понял, то Черняховск хотел отвлечь тебя, кинув снежок тебе в лицо, и таким образом достать Рахима, — пожимает плечами Волжский. — Что, собственно, и сделал. — Ты не поможешь ему? — кивая на когда-то аккуратно собранный в кучу с периметра снег, в котором Инстербург то ли топил, то ли пытался закопать Тарханова, спрашивает Вильгельм, чуть хмурясь. — Ему ведь ничего не будет за.. такое поведение? — Ну, если главный по участку не увидит, то не будет. — А главный по участку… — А главный по участку предлагает дезертировать с поля боя, пока и нам не прилетело. Калининград сводит брови ещё сильнее и понимающе щурится, когда слышится глухой удар и болезненный стон Тарханова. Посочувствовать подольше ему не даёт неожиданно дошедший смысл слов Сталинграда. Он медленно оборачивается, параллельно всё ещё обдумывая, правильно ли он услышал чужие слова. — Что, прости? — Пренебрегая своими обязанностями, предлагаю вам дезертировать с поля боя и трусливо оставить своего товарища на растерзание врагу, — также легко и непринужденно повторяет Гриша, закладывая руки за спину. — Как вам такая идея, товарищ Твангсте? Калининград непонимающе хлопает ресницами. И вдруг смеётся. Сначала глухо, сдержанно, прикрывая лицо ладонью, пытаясь пресечь веселье на корню, но не сдерживается и, наконец, даёт себе волю, заливаясь смехом. Звонким, задорным и даже… … счастливым? Волжский лишь мягко улыбается, наблюдая за Твангсте, который безуспешно пытался успокоиться. Внутри странно теплеет — словно что-то горячее разлили. Однако это не обжигает, нет. Напротив, согревает. Приятно согревает. Как и смех, что так неумолимо становился тише и тише. К сожалению. — Кхм. Ну, так что? — он отмахивается от собственных мыслей и терпеливо дожидается ответа, пока Вильгельм смахивает выступившую на уголке глаза слезу. — Ай-яй, плохой пример подаёте подчиненным, товарищ Волжский. Разве так можно? Это ведь статья, — тянет Калининград, хитро прищурившись. — Не боитесь заградотряда в лице Московского? Поймают вас, и поминай, как звали. Сталинград на это лишь хмыкает и немного наклоняется вперёд. — А ты что же, переживаешь за меня, м? — немного тише, чуть не шепотом тянет он, лукаво улыбнувшись. — Ни в коем случае, — тоже чуть приблизившись, в тон ему парирует Твангсте и моментально меняется в лице. Снова глухой стук. — И тебе прилетит, если будете делать так. Вильгельм поворачивает голову в сторону раздавшегося голоса. Причем довольно громко. Инстербург, одновременно отбиваясь от Тарханова, что, видимо, в какой-то момент переборол его и теперь гордо восседал сверху, засыпая того снегом, готовил новый снаряд. — Да слезь уже с меня, — раздраженно бросает он уже Рахиму, который уже пытался перехватить его руки и окончательно обезвредить его. Гриша, совершенно спокойно, неспешно стирает остатки тающего снега. И тянется к земле. — Вот ты у меня получишь…

***

— И вот оно того стоило? — с нотками недовольства бурчит Калининград и несильно дергает Волжского за ворот одежды, заставляя его наклонить голову пониже. — Стоило. — И чего же? — несмотря на довольно небрежные манипуляции, по его волосам Твангсте проводит мягко, аккуратно стряхивая с них снег. — Все вымокли только, а Черняховску ещё до вечера работать. — По крайней мере, он и Рахим на какое-то время забыли про свою неприязнь и даже успели поладить на... поле боя, — Гриша, морщась от неприятной боли в шее, указывает рукой куда-то в сторону. Калининград, перейдя с волос на плечи Гриши, поворачивает голову, не переставая обтряхивать их. Недалеко от них, были и сами Инстербург с Астраханью. Рахим, заложив руки за спину, о чём-то беспечно болтал, пока немец бросал на него хмурые взгляды. Но, как ни странно, не прогонял, молча слушая Тарханова. Молча и даже, в какой-то степени, внимательно — лишь иногда прерывая его, чтобы вставить насмешливые фразочки или что-то прокомментировать. — Да уж, ничто не сплачивает людей сильнее, чем общий враг, — хмыкает Твангсте и, наконец, отпускает чужую одежду, позволяя Сталинграду выпрямиться. — Так что насчёт моего предложения? — аккуратно, даже с осторожностью спрашивает Сталинград. — Ты не против? Вильгельм переводит взгляд на него. Волжский от этого почему-то мелко дергается и прикрывает глаза, чуть сведя брови к переносице, и тянется к шее, пальцами разминая затекшие мышцы. Твангсте его реакция веселит, из-за чего он безмолвно усмехается и довольно улыбается. — Ну, «дезертировать, пока и нам не прилетело» уже не получится, но вот погреться я бы не отказался. Раз уж вы и меня втянули в свою бойню. Сможете организовать кружку чая, товарищ Волжский? — Разумеется, — тянет он, явно удовлетворенный чужим ответом, и отходит, вытягивая руку в сторону. — Прошу, — он учтиво пропускает Твангсте вперёд, немного поклонившись. Тот с благодарностью кивает, поддерживая эту немного смешную атмосферу всеобщей вежливости, и проходит мимо. На мгновение настораживает, что шагов Гриши, который, по идее, должен был пойти следом, не слышно, однако он пропускает это мысль. Почти пропускает — любопытство всё же берёт своё. — Ты ид... — Ой…

***

Волжский под укоряющий взгляд подходит ближе. Осторожно, чтобы ненароком не пролить, протягивает чашку с горячим чаем. — Так и будешь в молчанку играть? — принимая напиток, со смешком спрашивает Калининград и, слегка поерзав, усаживается удобнее. — Ты с таким выражением лица сидишь, здесь не то что говорить, подходить страшно, — тихим голосом бормочет Сталинград и осматривается, словно пытаясь вспомнить. — Ну извини, что не улыбнулся во все тридцать два, когда мне прилетело снежком по лицу. Не успел, в следующий раз предупреждай, я хоть подготовлюсь, — с поддразниванием парирует Вильгельм и закидывает ногу на диван. — Ладно, не бурчи, я же извинился. И вообще, я же не думал, что ты именно в этот момент решишь повернуть свой светлый лик в мою сторону. — Не нравится, не смотри, никто не заставляет, — бездумно бросает немец и отпивает немного чая, чуть щурясь от обжигающего нутро напитка. — Нравится, как же не нравится, — задумчиво тянет Волжский и разворачивается на пятке, выходя в прихожую. — Кажется, где-то здесь было… Вильгельм вскидывает брови и вдруг давится, заходясь в кашле. Отставляет кружку в сторону и слабо бьёт себя по груди. — Всё нормально? — Гриша возвращается в комнату также быстро, как и вышел, и обеспокоенно смотрит на Твангсте. — Ты чего? — Книжку, кх, заметил на полке, кх, и неудачно вздохнул. Ничего, нормально всё, — приступ сходит довольно быстро, оставляя после себя лишь свербящее в груди чувство, которое теперь неприятно жгло изнутри. — Точно? — Точно, точно, — отмахивается Калининград и встаёт с насиженного места. Волжский кидает на него полный недоверия взгляд, однако ничего не говорит и всё же уходит снова. Вильгельм, окончательно откашлявшись, к полке и правда подходит — он её еще в прошлый раз заприметил, но подойти и ознакомиться не успел. Поэтому, раз уж завел тему, упущенное он наверстает. Книги и правда привлекли, он не соврал. Только вот не названиями или именитыми авторами, а внешним видом. Потрепанные, пыльные, местами задетые огнем. Твангсте хмурится — тянется к одной из них, однако в паре сантиметров останавливается. Опускает руку. Хочется тронуть, но чувство щемящего страха мешает — ощущение, что стоит едва коснуться корешка, и книги безвозвратно обернуться пеплом прямо на полке. Вряд ли Волжский оценит подобное, тем более он даже не спросил разрешения. Он немного отводит взгляд в сторону — на другой части полки стояли новые тома неизвестных авторов. Выбор, собственно, и падает на них. — Что-то присмотрел? Над ухом раздается тихий, почти бархатистый голос Гриши. Калининград мелко дергается и отводит руку в сторону, почти коснувшись книги, и складывает их на груди, дабы куда-то их деть. — Извини, ты не подумай, я не хотел брать что-либо без разрешения… — немного запнувшись в начале, бормочет он и обрывает фразу, почувствовав, как на плечи ложится что-то мягкое. — Не извиняйся. Бери, что нравится, мне не жалко, — он аккуратно поправляет ткань, которой укрыл своего гостя. — Всё равно большую часть времени стоят, пылятся. — А это что за книги? — Калининград удивляется, когда голос становится слишком тихим, но отмахивается от этого, сваливая вину на недавний кашель. — Они ещё с войны? — Да. Двадцать третьего августа сорок второго года бомбардировка была, и библиотека в результате прямого попадания была уничтожена. Книги, здание были уничтожены, а работники погибли. В сорок третьем её начали восстанавливать, со всей страны книги присылали. А здесь вот те, что смогли уцелеть, — спокойным и размеренным, чем-то умиротворяющим, тоном поясняет он. — Условно, конечно, но лучше чем совсем ничего. В комнате после монолога вдруг повисает тишина. Вильгельм, переваривая полученную информацию, невольно тянется к, кажется, пуховому платку, который начал медленно съезжать с плеча. Несильно сжимает его и опускает взгляд, дабы глянуть на него. — Извини, что заставил искать. Не стоило так переживать, я же не хрустальный, не рассыпался бы, — слабо усмехается он, но ткань не скидывает, напротив, натягивает сильнее. — Разве надо быть «хрустальным», чтобы о тебе заботились? Твангсте шумно вдыхает и напрягается всем телом. На плечо невесомо, едва заметно ложиться ладонь. Он тихо сглатывает — не отклоняется, не скидывает чужую руку и ничего не говорит. Ждёт. Только вот непонятно чего — дальнейших действий Волжского или пока сердце выскочит из грудной клетки, разбив её напрочь. — Странное чувство… так хочется тебя укрыть и согреть, — шепчет Сталинград, утыкаясь лицом в изгиб шеи, и выдыхает, обжигая кожу горячим дыханием. — Рядом быть, всегда, чтобы никто не тронул и больно не сделал… Рука осторожно сползает ниже, к животу. Окольцовывает талию, осторожно обнимая со спины. Вторая рука ложиться наискось через грудь, снова касаясь того же плеча. К себе насильно не прижимает, нет. Оставляет ему право выбора — уйти или, может быть, остаться. Но совсем тоже не отпускает. Не хочет отпускать. Твангсте бесшумно выдыхает. Он тоже не хочет. Но и препятствовать Волжский не будет в случае чего. Вильгельм не знает, откуда такая уверенность — просто знает, что не будет. От нежности приятно ведёт, затуманивает. Сердце уже не бьётся со всей силы о кости, а лишь трепещет и сладко щемит. Вильгельм сглатывает — руки непривычно дрожат. Подумать только, столько войн и сражений прошёл, а здесь буквально за минуту растаял, и полшага сделать боится. Он усмехается собственным мыслям, но всё-таки собирает силу воли в кулак и наконец отшагивает. Назад, мягко ударяясь о грудь Сталинграда, прижимаясь, как можно сильнее, как можно ближе, насколько возможно. Да и сам Волжский не теряется — смелеет от его действий, крепче прижимая к себе. Вильгельм ловит себя на довольной улыбке. Тепло...