Исправительные работы

— Я слишком много себе позволяю, да? Несмотря на из неоткуда взявшуюся смелость, Волжский говорит шепотом, словно боясь разрушить тишину, разлившуюся вокруг них. Его тихие слова приятно щекочут шею, согревают кожу теплым дыханием. По спине мелко бегут мурашки, заставляя поёжиться в нежной хватке чужих рук. Чужих? Твангсте шумно выдыхает, отпуская себя: улыбается. Широко и счастливо. Кажется, как никогда раньше — он уж точно не припомнит себя таким. Несильно закидывает голову назад, окидывая на мгновение растерявшегося от его молчания Гришу. Смотрит, смотрит, ещё смотрит, всё ещё смотрит, будет смотреть — готов смотреть вечно. Смотрит, выхватывая каждое, даже самое малейшее изменение в лице. Как дрогнула его бровь, намереваясь взметнутся, когда он мягко коснулся щеки кончиками пальцев. Как судорожно заходил его взгляд, наполненный чистой, искренней любовью. Как открыто Волжский подался вперёд, стоило Вильгельму немного повернуть его лицо чуть ближе к себе. В ход идёт и вторая рука — он полностью обхватывает лицо Волжского, разворачиваясь в его объятиях. Не чужих. Совсем не чужих. Своих. Таких родных, таких теплых, таких любящих. Тянет на себя — тянется сам. Быть ближе. Как можно ближе. Настолько, чтобы между ними не мог протиснуться даже воздух, даже жалкая молекула. И целует, целует, целует. Не желая ни с кем делиться, отдавая всю скопившуюся за века нежность, любовь, кусая, зализывая, притормаживая, напирая, отрываясь, сталкиваясь, снова утягивая — но целуя, целуя, целуя. Гриша за ним не поспевает — кажется, только ловит такт, как Твангсте буквально толкается вперёд, сбивая, хитро улыбаясь собственным выходкам ему в губы, резко отстраняется, ловя короткий разочарованный вздох Гриши, и снова впечатывается. Оба тяжело дышат, и если Вильгельм успевает сделать спасительный глоток воздуха в моменты своих проказ, то Волжскому он не дает даже выдохнуть, раз за разом прерывая его напрасные попытки отдышаться. Однако Сталинграду это никак не мешает буквально ловить его, не давая откланиваться слишком, невыносимо, непростительно далеко от себя. Нет, теперь точно не отпустит. Даже если оба захотят. Нет, он не захочет. Он не сможет просто взять и отпустить. — Не больше, чем я, — сбивчиво отвечает Калининград, перестав терзать губы напротив, но не думая отдаляться, и аккуратно оглаживает скулу большим пальцем, опаляя её же горячим дыханием. Волжскому, чтобы сфокусироваться и понять, о чем Твангсте, требуется несколько секунд. За которые в любимых глазах успевает промелькнуть весь спектр эмоций — начиная непониманием, продолжая растерянностью и заканчивая осознанием. Сталинград довольно улыбается, накрывает его ладонь своей, ласково сжимая кисть. — Что ты, этого ничтожно мало, — низким тихим голосом тянет Гриша, расцеловывая каждую фалангу похолодевших пальцев по два, три, много раз. — Даже несмотря на то, что я чуть не помутился рассудком от нехватки воздуха, — хмыкает он, чуть прикусывая кончик мизинца. — Я, кажется, и без этого помутился, — фраза сменяется рваным вздохом, когда Волжский, оставив в покое ладонь, опустился к его шее, вырисовывая запутанную дорожку поцелуев. — Что же… — он запрокидывает голову, оголяя больший участок еще не тронутой кожи. Сталинград ловко хватает его за подбородок, заставляя Вильгельма чуть опустить голову. Заглядывает в глаза — янтарные омуты. Яркие, чистые, несравнимые ни с какими драгоценностями мира — в сравнение не шли ни золото, ни бриллианты. Самые яркие закаты после самых тяжелых, кровавых битв. Родной огонёк в окошке, костры осенних вечеров, пожары войны. — У тебя такие глаза… — зачарованно тянет Волжский и, накрыв ладонью его щеку, мягко целует Твангсте: сначала в бровь, потом в переносицу, в веко, в скулу под глазом... — Какие? — тихо спрашивает Калининград, довольно щурясь от нежных прикосновений, и не замечает, как сам тянется, подставляется под них. — Красивые. Такие прекрасные. Самые, самые замечательные, — шепчет Сталинград: на языке крутится, кажется, миллион ответов на этот простой вопрос, однако свободы в словах они не находят: ложатся многочисленными поцелуями. — Может, потому что влюбленные, м? — поежившись от дыхания над ухом, он в долгу не остается: обвивает шею Волжского, притягивая к себе, и слабо прикусывает ему мочку. — А они влюбленные? — словно невзначай интересуется Гриша, кажется, просто не замечая укуса, и зарывается носом в растрепанные волосы, глубоко вдыхая их запах: самый любимый запах. — Как никогда раньше, — шепчет Калининград над ухом, прижимаясь всё теснее. — Как ни в кого больше, — он на мгновение отстраняется, но тут же ловит губы Волжского, снова утягивая его в поцелуй. — И самые любимые, — в тон ему произносит Сталинград в секундном перерыве. — Мои любимые. Вильгельм счастливо посмеивается ему в губы. Слишком хорошо.

***

— Ну и как? Твангсте вскидывает бровь, вопросительно смотря на собеседника. Крайне нежелательного, стоит заметить. — Ну и как что? Если ты про репарации трудом, то всё вполне неплохо. Люди работают, деваться ведь некуда, — Твангсте сжимает челюсть, резко обрывая фразу: да и в принципе говорить больше не хотелось, однако слова сами слетают с губ. — Уверен, у тебя достаточно людей, которые могут предоставить более подробные отчеты, нежели мои слова. Ну а если дело во мне… Тебе ведь всяко докладывают о каждом моем шаге, зачем приезжать сюда лично? — Тараторишь. В нашу последнюю встречу ты был немного спокойнее. Нервишки шалят? Или что-то скрываешь? — Московский происходящим явно остаётся доволен. — Может, водички? — Начнут шалить, когда живёшь буквально под прицелом, — хмуро бросает Твангсте: общество столицы неприятно давит. — Был бы под прицелом, то Волжский не таскал бы тебя к себе. Вильгельм чувствует, как сердце пропускает удар. — Решил, что, если сблизишься с ним, то на твоё прошлое закроют глаза и примут с распростертыми объятиями? Ты не думай, Волжский не только не сможет помочь, но и сам окажется под пристальным наблюдением. Обоих возьмем на карандаш. Только вот к Сталинграду будет больше вопросов. Намного больше. Что же ты ему такого наговорил, что он так себя ведёт? — Спросите у него самого. Разве могу я отвечать за другого человека? — А вот он за тебя отвечает. Калининград поднимает голову, недоуменно смотря на Москву. — Я имею в виду, взял за тебя ответственность, — поясняет столица, покручивая в руках карандаш. — И сей добрый жест, вероятно, выйдет ему боком. Ты этого хотел? Фанат принципа тонешь сам, топи другого? Твангсте тяжело вздыхает — складывает руки перед собой в замок и, уткнувшись в них, ставит локти на столешницу. — Ничего не говорил. Ничего не решал. Ничего не думал. Ничего не хотел. И Сталинград не хотел и не хочу подставлять, — его голос звучит слишком измученно, что не уходит из-под внимания Московского. — Ни в чем он не виноват. Просто помогал мне. По доброте душевной. Всё-таки в одной стране живем, зачем враждовать. Не трогай ты его, дай отдохнуть от этих бесконечных войн. Он не заслуживает такого отношения к себе. Не заслуживает. К концу монолог окончательно затихает — последние слова и вовсе тонут в обреченном тоне. Московский хмурится. — Просто помогал? Калининград, не поднимая головы, кратко кивает. — И всё? — И всё. — Я ведь правильно понял, что ты не хочешь создавать для него проблем? — столица немного наклоняется вперёд, из-за чего стол, неприятно скрипнув, чуть сдвигается вперёд. — Как хороший друг. — Не хочу. — Тогда прекращайте все эти похождения. Иначе, поедешь со всей своей группой дальше, путешествовать по новой родине. Только уже на строительство железнодорожных путей. В Сибири, — сухо подытоживает он, укладывая исписанный карандашом лист в объемную папку, скорее всего, с личным делом Твангсте.

***

— Заблудился, товарищ Волжский? — хмуро бросает Черняховск и небрежно садится на нары, убирая руки в карманы. — Дверь по коридору и направо. Плечи Сталинграда мелко дергаются — он, видимо, не ожидал, что кто-то окликнет его в разгар рабочего дня. Он оборачивается и на пару секунд задерживает взгляд на нём. — Ага, вот ты мне и нужен, — Гриша полностью поворачивается к нему лицом и подходит ближе. — Где Вильгельм? Я уже неделю не могу найти его. — С чего ты решил, что я знаю, где Калининград? — закинув ногу на ногу, Инстербург выуживает из кармана немного смятую самокрутку и вытягивает руку вперёд, выразительно смотря на Сталинград. Он, в свою очередь, немую просьбу понимает — мгновение, и в сторону немца летит спичечный коробок. — Danke. — Потому что ты знаешь, где Вильгельм, — сухо кидает Волжский. — Говори. — Я похож на его няньку? — не спеша достав спичку, Черняховск усмехается и чиркает ею по коробку. — Я не обязан следить за ним. — Но ведь именно этим ты и занимаешься. Разве нет? Инстербург равнодушно смотрит на тлеющую самокрутку в своих руках. — У меня что, больше дел нет, кроме как... — начинает было он, однако договорить ему не дают. — Поверь мне, здесь не только вы отыгрываете роль подпольных крыс, поэтому я прекрасно осведомлён обо всëм, что здесь происходит. Черняховск вдруг довольно хмыкает. — Обо всëм, кроме этого, да? — Да, обо всëм, кроме этого, — Волжский тон немца поддерживает, однако продолжает более холодно. — Особенно наслышан о деле с нацистской символике. И точно знаю, что это не Калининград. — Вот этой информацией и своими доносчиками и воспользуйтесь. Я здесь точно не при делах, — немец самокрутку сминает, зажимая ту в кулаке, так ни разу ей и не воспользовавшись. — И говорить мне нечего, так что извините. Волжский тяжело вздыхает, но в ответ ничего не говорит. Да и нечего было, в принципе, поэтому просто молча покидает барак, оставляя Инстербург наедине с самим собой. По его мнению. Ворота барака негромко стукнулись, говоря о том, что непрошенный гость ушёл. — Вылазь. Напротив, на верхней наре что-то закопошилось. Сначала показывается чья-то рука, а за ней, из-под вороха одежды и каких-то тряпок, показывается и её хозяин. — Доволен? Мне только со Сталинградом проблем не хватало. Благодаря тебе у меня теперь полный комплект для поездки в Сибирь, — недовольно бурчит Черняховск, вставая с места, и закрывает лицо руками, отпуская тяжелый вздох. — И во что я только влез? И ради чего? Калининград грустно усмехается, приглаживая растрепанные волосы ладонью. — Спасибо, — негромко бормочет он, накидывая на голову что-то похожее на тонкое одеяло. — Спасибо, что помог. Черняховск только фыркает. — За тобой должок, не думай, что я тут благотворительностью занимаюсь, — голос его становится спокойнее, однако нервно расхаживать взад-вперёд он не перестаёт. — Я думал, что мы с тобой заклятые враги. Но ты приходишь ко мне и просишь помочь. Причем в очень странном деле. Что такого страшного сделал Волжский, что ты бежишь от него? — он на мгновение останавливается, внимательно смотря на Вильгельма. — Мне казалось, что у вас теперь всё хорошо. Даже слишком хорошо. — У Московского на каждое слишком хорошо везде есть глаза и уши, — пожимая плечами, произносит Твангсте. — Сам знаешь, как к подобному относятся. Да даже если бы это была просто дружба… Знаешь, с бывшими врагами и такое считается преступлением. Оставаться здесь равносильно тому, чтобы пустить пулю ему в голову. Я не могу так с ним поступить. Инстербург устало массирует переносицу, переваривая всё, что сказал Вильгельм. — А просто поговорить? — спустя какое-то время молчания, спрашивает он, снова обращая взгляд на Твангсте. — Не вариант? Калининград лишь поднимает голову, рассматривая темный каменный потолок. — Нельзя, — с укором шепчет Вильгельм, пытаясь выкрутиться из рук Волжского. Тот одаривает его недовольным, но в то же время недоуменным взглядом. — Если увидят, то нам очень не поздоровиться, — всё также тихо поясняет Твангсте и прикрывает глаза: попытки выбраться остаются безрезультатными, поэтому он просто сдаётся. Да и бороться-то особо и не хотелось. — Плевать. Дальше Московского пойду, скажу, что сам полез. Пусть хоть на всю оставшуюся вечность в дурдом упекают или в тюрьму, но тебя в обиду не дам. Звучало слишком решительно, чтобы усомниться в его словах хотя бы на секунду. — Нет. Точно не вариант, — отрицательно машет головой он и обессиленно падает на твёрдый настил нар, прикрывая глаза.