На пороге весны

– Арс! А-а-а-арс! Козёл, открывай быстро! Арсений, честно, сам не знает, почему прячется. Почему после той – единственной – близости забил делами оставшиеся два дня в Москве, почему на поезд в Питер садился, озираясь по сторонам, почему неделю перерыва, которую им дали перед туром, принципиально игнорировал все личные сообщения. Им так ослепительно хорошо вместе, что за это – по всем законам сволочности жизни – обязательно придётся платить. Потому что так – не бывает, у людей не бывает в принципе, а у Арсения – тем более. Он вообще – не из счастливых, потому и бегает по сцене, и и греется вспышками фотокамер, и на улицах цепляется к узорам, оттенкам и формам. Кажется, чем больше яркости хапнешь извне – тем меньше останется серости внутри, чем быстрее будешь двигаться – тем скорее заполнишь тишину, которая наедине с собой и вовсе оборачивается раздражающим комариным писком. А с ним – всё не по сценарию. И не нужны ни танцы, ни пробежки, ни глупые граффити, ни щёлкающие затворы – только держать в ладонях любимое лицо, в котором – и все вопросы, и все ответы одновременно. Арсению нужны какие-то гарантии. Не того, что Антон останется – конечно, он совсем скоро уйдёт. Арсу нужны гарантии, что за это огромное счастье не придётся отдать взамен что-то важное. Кажется, сейчас проявишь слабость, согласишься на сделку с личным дьяволом, и он тебя – на персональное седьмое небо на ограниченный, конечно, срок, а ты ему – если не душу, то трёх китов в жертву, тех самых, на которых мир держится. И в конце пути – болезни, бедность, безвестность – всё на «б», как и «блять». Блять. Антон уже минут десять скребётся в двери гостиничного номера, настырный, а Арсений прикидывается шлангом. Они прилетели рано утром, до чека вагон времени, и почему этот придурок, который на гастролях спит в любую свободную минуту – не спит?! Чертыхается в сотый, наверное, раз и идёт открывать – как ни дистанцируйся, вечером всё равно выходить на одну сцену. – Сука такая, – Антон захлопывает дверь плечом, дёргает к себе за ворот футболки и целует – сразу глубоко и мокро, и сопротивляться этому нет никаких сил. – Привет, – всё, что может выдавить из себя Арсений спустя пару минут, и то ли дрожащие губы виноваты, то ли приятная пустота в голове. – Привет?! – брови на мультяшном лице возмущённо подпрыгивают. – Нет, нихуя не хочу слушать, почему не писал, почему не открывал, просто ты уебан, вот и всё. Арс, давай по-быстрому, а? Трахаться хочу жойско. Отсосёшь мне? – Ты нормальный, нет? – сучится больше для галочки, потому что и у самого в паху уже печёт – от одного поцелуя! – Я тебе что, девочка по вызову? Или, напомни, мы женаты, и я обязан выполнить свой супружеский долг? – Ну пожалуйста! Я мылся, если что. Мылся он. Мылся он, думает Арсений, бухаясь на колени с такой скоростью, будто ему сделали подсечку. Мылся он, сука, повторяет себе, расстегивая молнию на ширинке очередных шароваров. Мылся, блять, чуть ли орёт вслух – но вместо этого жадно заглатывает чужой полувставший член. Господи, помоги. На первом же движении Антон стонет так развязно, что у Попова в голове бегущей строкой – сейчас услышат, сейчас придут, сейчас всё узнают. И тот будто чувствует – зарывается изящными мальчишескими пальцами в чёлку и начинает насаживать, пока неглубоко, но заранее зная, что можно – и мыслей уже не остаётся, ни одной, только морзянкой под сердцем отбивается что-то простое и жадное – да, ещё, пожалуйста. – Пджи-пджи. Арсений поднимается с колен – уже не на скорость, тут на ногах бы удержаться – и ведёт охуевшего Антона к кровати. Но не толкает – забирается сам и свешивает голову вниз. – Давай, прямо выеби. Наверняка хотел. – Ты ебанутый, боже, это же моя любимая категория порнухи, блять, А-а-а-арс, – Антон толкается несмело, но сразу глубоко, прикрывает глаза от удовольствия, но тут же распахивает их – и, как помешанный, смотрит, не моргая, как движется внутри член, вздыбливая переднюю стенку горла. – Пиздец, пиздец! Пиздец, соглашается про себя Арсений, потому что ему и больно, и сумасшедше хорошо. Зато рвотный рефлекс, которого и так почти не было, кажется, исчез безвозвратно – всё это время Арс, не надеясь ни на какое продолжение, зачем-то штудировал статьи по снижению чувствительности. Правда, почти все они были про чистку зубов и визиты к стоматологам… но результат-то налицо. Хотя сегодня, наверное, всё же в горло. Антон вдалбливается так, что перед глазами вспыхивают звёзды, звуки, которые издаёт уже порядком затраханная глотка, даже слушать стыдно, не то что самому производить; но ощущение каменной горячей плоти во рту и давление широкой ладони, которой Шаст снаружи ощупывает собственный же член – нахрен уничтожают любые неудобства. – Щас, щас, – бормочут сверху, и Арс резко дёргает на себя чужие бёдра – а то станется с этого дурака, вытащит и пульнёт в глаз, бегай потом с лекарствами наперевес. Ствол внутри пульсирует, изливаясь, сперма горячо стекает куда-то в пищевод, и хочется позорно расплакаться – то ли от непривычных ощущений, не противных, нет, просто других, то ли от того, что они сейчас ближе, чем когда-либо. И, видимо, есть в его лице сейчас что-то такое, потому что Шаст, остранившись, первым делом взволнованно спрашивает: – Арс, чё, перегнул? Подкатить глаза, подняться в кровати, незаметно поправив болючий уже стояк, развернуться, демонстративно вытереть слюнявый подбородок тыльной стороной ладони – и только потом ответить: – Херню не неси. – А чё ты тогда сморжопился в конце? – Ничё. Почувствовал себя гусём, которого кормят через трубку для фуа-гра. Пыхтит обиженно: – Мерзотно было? – Понимать, что за стеной Позов – да. – Дурак, – наклоняется и влажно целует, прихватывая шею горячей рукой, и в этом снова сквозит какая-то неуместная нежность. Арс же не из счастливых, да? Арс не из счастливых, но позволяет себе снова раствориться в моменте – пропускает в рот чужой язык, оглаживает пальцами колючие щёки. После гладких девичьих непривычно, но почему-то правильно. – …А у тебя стоит. – Мгм, – снова на секунду прижимаясь губами. – Надо с этим что-то делать. – Делай. — Выебешь? – Шаст, – вдох-выдох, чтобы убрать скулящие интонации из голоса, – ну нельзя же так часто? – Две недели прошло, дед, ты чё, – скользит ладонью под резинку шорт, фыркает, заметив отсутствие белья – Арсений сидел один в собственном номере, алло! – и, высвободив член, обхватывает его ладонью. А на недоумённый «я-же-так-кончу» взгляд поясняет: – Ща, чуть-чуть. Чтоб сразу потом. – Ещё растяжка… – Всё там нормально. – Практиковался с кем-то? – толкает на кровать грубее, чем следовало бы, зато голос спокойный. – Не поверишь, но сам. Купил себе, как его там, риал скин… – приподнимает таз, позволяя стащить штаны, – и как эксперт теперь могу сказать – книга лучше. – Смазка где, эксперт? – А у тебя по карманам не распихано? Ладно, не смотри так, я всё принес. В кармане. В левом, козёл. – Больно ты говорливый, блять, – смазка наконец находится, влажная ладонь – скользит по члену, а во взгляде напротив – застывает предвкушение. Наглое такое, развязное, уже ни испуга, ни робости в нём – охуенно. Входит плавно, но сразу глубоко, замирая так на несколько секунд – чтобы дать привыкнуть другому и в очередной раз осознать самому, что всё происходит именно сейчас, в этой точке и только между ними двумя. В ответ первому же толчку – судорожный выдох, который почему-то сразу хочется сцеловать с губ. Арс себе не отказывает, с удовольствием отмечая, как подаются навстречу бёдра, как сжимают бока колени, как крепче за плечи цепляются пальцы. Ему немного на самом деле надо – и Антон это знает, пощряя бессвязным «только-не-останавливайся» куда-то в шею, и оргазм, всё ещё незаконно яркий, накрывает тут же, горячо выплёскиваясь глубоко внутри. – Не геройствуй, я сам, – кажется, Антон толкает его в грудь. И остаётся только послушно упасть на кровать, чтобы увидеть сквозь мутную пелену удовольствия, как тот нависает сверху, жёстко додрачивая себе, и кончает, забрызгивая спермой и свой, и чужой живот. – …Интересно, Позов стучал по батарее? – Антон, слушай… Почему-то именно сейчас, видимо, на отходняке, сверху бетонной плитой падает отчаяние. Зачем себя обманывать, когда один – безнадёжно влюблён, а другой, наоборот, полный надежд на светлое будущее с другим человеком? Неправильно всё это, ложь и фикция, и Арс не из счастливых – пора уже возвращаться в привычное состояние. – Ну чего тебе? Щас скажешь, что наша встреча была ошибкой? Да откуда ж ты такой проницательный, а? – Именно так и скажу, блин. Займись уже нормально своей личной жизнью, Шаст, хватит ходить побираться. – Побираться?! – вскакивает, как был, голый, в сперме, шарит по кровати в поисках одежды, и красивое лицо некрасиво морщится – то ли заистерит сейчас, то ли ударит. – То есть я побираюсь, а ты ссаный Робин Гуд, который отнимает секс у богатых и раздаёт бедным? Может, тебе медальку на грудь повесить? – Антон, я не… – Нахуй иди, санитар леса ебучий. Он звучит отчаянно – уязвлённый мальчишка, который, при всей своей громкой натуре, не привык ни с кем ругаться по-настоящему. И так жалко его становится, и так обидно терять то, что было простым, понятным и правильным ещё пять минут назад, что Арс не выдерживает – подрывается следом и притягивает к себе, вышёптывая даже не словами – воздухом где-то в районе ключицы: – Прости. И пусть остаётся как было, пока не уйдёт сам.