Флешбэк 1. Маленькая смерть.
18 августа 2024 г., 20:20
Некоторое время назад. Нью-Йорк.
Цена жизни — смерть. Цена свободы — рабство. Цена совести — убийство. Мы платим цену, порой не отдавая отчёта содеянному.
Сигаретный дым кружил в воздухе, напоминая о мгновениях убитой молодости, о счастливых моментах, коих столь же мало, как и веры в лучшее. Звенящая пустота внутри пугала, выжимая из искалеченного тела звенящими цепями крупицы надежды на спасение. Губительная тишина внутри спутывала мысли в клубок узлов из сотни ниток. Ему казалось, что оплакивать юность глупо и поздно, учитывая все сложившиеся обстоятельства в жизни.
Выпивка помогла забыться на несколько часов, даря дешёвый дофамин, который с каждым разом уменьшался в крови. Концентрация безысходности не исчезала с ветром, не расчленялась в воздухе на пустой крыше нью-йоркского дома. Вечный город огней и мечт не имел смысла. По правде, он раздражал своими пёстрыми цветами. Виски со вкусом горького мёда более не пьянил теплотой и заветным спасением — он вливался в тело без уточнения количества.
Базовые потребности и задачи превратились в испытания на выдержку. Вставать с кровати становилось труднее, обыкновенная чистка зубов превратилась в задачу со звёздочкой. Мир понемногу угасал, оставляя после себя очередные шрамы. Состояние колебалось от нервного срыва до тотального штиля, только вот корабль медленно шёл ко дну. Он перестал вынуждать себя выходить на улицу и одевать маску счастливого человека. Знакомые и прохожие не поймут степень личной трагедии, не смогут предположить, через что прошёл он, сколько демонов хранилось за спиной и каково точное количество сломанных костей в теле.
Люди славятся безразличием. Они не обращают внимания на небольшие радости своей жизни, что уже говорить о чужой трагикомедии. Цинизм и безразличие — наверное, одни из лучших приобретений социума за последнее несколько веков. Он не отрицал очевидной проблемы человечества, скатывающегося в тотальную бездну, но сейчас оно играло на руку.
Теодор поправил наушники, плохо сидящие из-за короткой шапки. Подростковый стиль и некая инфантильность в выборе одежды не выглядели как глупость почти тридцатилетнего мужчины. Это возможность дать себе свободу в выборе стиля — бросить вызов консерватизму династии, меняя элитный брючный костюм с парой лаковых туфель на конверсы и джинсы с худи.
Если бы на крышу поднялся какой-то человек, он принял бы Теодора за наркомана, прячущегося от посторонних глаз в поисках очередной дозы. Похороны. Вот что это. Попытка уйти от тяжести обещаний и прочих обязательств. Может, он отправляется в ад, и билеты не сдать обратно, но в преисподней его никто не ждал. Заблудшим душам нет нигде места. Они обречены существовать среди людей в поисках минутного умиротворения.
Может, он грешник, а может, святой? Кто даст ответ на столь прямолинейный вопрос, если даже он не мог отыскать ускользающую нить правды? Непорочный малыш в мире, полном боли. Теодор посещал психолога, отчётливо понимая наличие каждой проблемы в организме, но ремиссия депрессивного эпизода не наступала. Пока он докуривал сигарету, из кармана куртки выпала белая зажигалка. Наверное, Бог решил подать знак скорого будущего.
Ледяной ветер задувает под уплотнённую куртку, что обещала сохранить комфорт, но предательски обманула. В наушниках — «The Neighbourhood» от «R.I.P 2 my youth», в руке — чёртова зажигалка. Хотелось оказаться в небольшом мотеле у какой-то трассы, где в номере были бы ржавые трубы и неудобный матрас. Водка со спрайтом, девушка по вызову и никакой ответственности — лишь парочка грязных фраз перед очередной маленькой смертью.
Когда Теодор прикрыл глаза, голова отыскала опору в кирпичной стене. Здесь нет людей, лишь пение злобного ветра и обещания уйти в компании температуры на пару с пневмонией. Быть одиноким не так плохо, как казалось изначально. Потребность в общении пропала с новостью о скорой свадьбе Пенси. Она выходила замуж за человека, которого правда любила и ценила. Грех жаловаться: Мотылёк заслуживал своё «долго и счастливо».
У всех началась своя жизнь после событий в Новом Орлеане. Видимо, только Теодор не мог смириться со своей. Одно было ясно точно: дьявольские цепи всегда остаются на шее. Сколько бы ты ни пытался исцелиться, исцеление не подействует на падшего демона. Таким, как он, не судилось быть счастливым, словно количество радости в мире крайне ограничено и его получают лишь избранные.
Тео переводит затуманенный взгляд на ночной город, переливающийся сотнями ярких красочных огней. Картина завораживала туристов, романтизирующих Нью-Йорк, для него же всё походило на триллер. Нотт не упускал возможности напомнить Лунатику, насколько этот город ужасен: сотни бездомных, мусора и крыс. Типичная ситуация для мегаполиса.
Разминая пальцы, он попытался достать телефон из кармана куртки, но вместо рабочих конечностей — окоченелое нечто. Приложив усилия, Нотт смог переключить песню на ещё худшую. Он обожал творчество «The Neighbourhood», но при условии не переносить на себя текст песен.
Лондонский мальчик с дорогостоящим вкусом, не ездящий на машине до износа двигателя. Окружение обожало совершать дорогостоящие покупки, порицаемые им, но каким-то образом он вложился в этот хаос. Неизвестность будущего. Каждый день оно говорило само за себя, посмеиваясь немного.
Тео с трудом доберётся домой, где окончательно алкоголь в сочетании с дешёвыми сигаретами вскружит голову, отчего опорно-двигательный аппарат даст губительную трещину. Повезёт, если падение будет на диван.
— Дьявол сделал меня свободным человеком. Только цепи и сломанные кости, — пробубнил себе под нос Нотт с горькой улыбкой, стекающей с губ, подобно каплям медового виски.
Чего стоит жизнь в изгнании за неошибку?
Нет смысла исправлять то, что и так хреново закончилось. Стоит отпустить прошлое, погрузиться в творчество и окончательно забыть старые обиды, но с каждым днём минувшие дни прогрызали дыру внутри, увеличивая воздействие на организм. Возможно, оно стоило попыток спасти партию? Возможно, свобода выглядела именно так?
Тео потерял много, не получив ничего взамен. Ох, нет! В подарок ему дали сломанные кости и цепи, как о таком можно позабыть? Пьяное пение напоминало о тёплых вечерах, проведённых в Новом Орлеане в баре, где выступала Телони. Нотт жалел, что отдал свою куколку детективу. Она незаменима во всём, а он идиот, который заигрался и проиграл своего серого кардинала.
Хорошая получается шутка столетия, правда, совершенно несмешная, но занятная. Раньше у него была карьера, убийства и несколько жертв в день. Сейчас... Сейчас — бутылка виски, две пачки сигарет и жалость к себе. Игра не стоила нихуя, но Тео решил в неё сыграть. Хоть бы шоколадную медальку дали за участие, а не депрессивный эпизод.
Даже чтобы подняться на эту чёртову крышу, ему пришлось битых десять минут доказывать охраннику с красноречивым именем Джек, что у него нет намерения прыгать. Хоть глубоко в душе желание покончить с собой набирало обороты, перерастая в параноидальную потребность, но Тео всё же не спешил слушать ангела смерти.
Ситуация обострялась с каждой секундой, вгоняя в него острые ножи, насмехаясь, сколько же чистой крови Вальтери вытечет на этот раз. Только вот стендап суицидальных наклонностей оказался настолько тривиальным, что без слёз от бездарных попыток свести его с Гробовщиком не взглянешь.
Нет, Тео предпочитал топить свою личную трагедию в алкоголе, лёгких наркотиках и не самых благородных связях на ночь, после которых следовало бы бежать к андрологу проверяться. Букет венерических заболеваний не хотелось принимать в качестве подарка, хоть Забини бы оценил такой яркий жест на всю жизнь. Умереть от сифилиса или чего похуже звучало, как сногсшибательный вызов, только вот в книгу Гиннеса с такими показателями не попасть. Да и сам труп не будет сексуально лежать в гробу, учитывая специфику данной болезни.
Тео кое-как поднялся с нагретого места, пошатываясь, направился в сторону перил. Ему вспомнилось убийство миссис Норзбери, которая смешно мычала, когда притворялась птичкой, связанной на стуле. Картина на следующий день была, наверное, прекрасная. С новостей он узнал о глазе, который три криминалиста пытались найти.
Раньше мир играл градациями фиолетового, а не серой картинкой со сменяющимися декорациями. Несколько раз моргнув, Тео приложил усилия, чтобы открыть тяжёлую дверь, которая притворялась утерянным польским инструментом девятнадцатого века.
— Какая же ты сука, — выругался Нотт на дверь, сверля её взглядом. Лом бы подошёл в этой ситуации куда лучше, чем замёрзшие пальцы, неслушающиеся сигналов мозга из-за алкоголя.
Спустя длинные две минуты дверь поддалась то ли на уговоры открыться, то ли на грубую силу, которой не было достаточно. Легенды не умирают. Они просто не могут умереть. Так не бывает... Но он морально умирал, с каждой минутой проваливался в преисподнюю, где не будет дьявола, семи смертных грехов и законов?
Ад слишком пуст без него, но разве короля волнует подобное?
Очевидно, нет, раз за все шесть лет он не удосужился смягчиться. Сменить злость на милость. Заставил возненавидеть собственную семью, с которой у Нотта изначально не было «тёплых отношений», но они у него были. Мираксес — безжалостная тварь к врагам, но Псих не думал, что однажды брат станет таким к нему.
Кто платит, тот и заказывает музыку. Не важно, какой ценой даётся эта плата, главное, какую мелодию сыграет музыкант. Тео осторожно спускается с лестницы, хватаясь за поручни, словно за спасательный круг во время шторма. Лёгкие сжимаются от резкой боли — кажется, у него паническая атака или что-то наподобие. Точно проанализировать своё состояние он не мог.
Ему бы забыться в чём-то или ком-то, погрузиться в тёплое женское тело... не помнить наутро, с кем провёл ночь — лишь вспоминать блаженные стоны и приятное покалывание после оргазма, истому, которая будет разливаться по телу, сигаретный дым, наполняющий лёгкие.
Он мотнул головой в попытке не дать слезам пролиться. Мир трещал по швам, которые плохо наложил хирург. Кажется, с каждым шагом Тео погружался в болото, затягивающее его на дно. Спустившись на последнюю ступеньку, подняв голову верх, Псих удивился своим суперспособностям. На удивление, он не скатился вниз головой, не разбил её.
Выйдя на шумную улицу города, который никогда не спит, Тео осмотрелся по сторонам, ища потенциального сексуального киллера, что мог взять его на мишень. Вместо этого в него врезалась какая-то девушка, сочно выругавшись себе под нос. Он не сразу осознал, что произошло. Понимание ситуации пришло в заторможенный мозг, когда Псих оказался на мокром асфальте.
— Я прошу прощения, — виновато тараторила незнакомка, помогая ему подняться на ноги. — Мне очень-очень жаль, — не унималась она.
На мгновение Тео пожалел, что у него с собой не было кинжала. Ей бы пошло разрезанное горло и брызги крови на стене. Красивое бы получилось граффити.
— Моему копчику тоже, — огрызнулся он, отряхивая штаны от грязи. Тео не нуждался в извинениях, скорее, он бы предпочёл моральную компенсацию в виде денежного эквивалента на банковской карте, в крайнем случае, чек. — Пожалуйста, смотрите, куда идёте. Так можно кого-то и убить! — Он не смотрел на причину раздражения: желания не было.
— Теодор? — радостно спросила та, уставившись на Психа, который недовольно перевёл взгляд на девушку. — Тео, это правда ты?
— Пенси? — неуверенно спросил он, всё ещё не понимая, галлюцинация ли у него или это происходит на самом деле.
Пенси улыбнулась ещё шире и не удержалась от объятий со старым знакомым. Нотт секунду стоял неподвижно, но стоило Паркинсон повиснуть на его шее, как весь самоконтроль рассыпался в щепки. Он прижался к ней, уткнулся в изгиб шеи и заплакал. Земля ушла из-под ног, только Тео вдохнул запах её любимого парфюма, одновременно сладкого и свежего.
— Тео, ты что, плачешь? — заглянув в зелёные глаза, обеспокоенно спросила Пенси.
— Ты бы знала, насколько сильно я рад тебя видеть, — всхлипнув, пробубнил он. — Прости, я в последнее время чересчур сентиментален. — Он вытер слёзы рукавом куртки, неловко улыбаясь. Его трусило, но, благо, на улице достаточно прохладно, поэтому нервную дрожь можно было списать на погоду.
Паркинсон не изменилась: идеальное каре, нюдовый макияж с блестящими губами цвета вишни, чёрное пальто по щиколотки, ониксовая рубашка, брюки и высокие сапоги на устойчивом каблуке. Она свалилась на него, как глоток свежего воздуха после попытки удушения.
Пенси мягко улыбнулась, осторожно коснувшись щеки мужчины. Это прикосновение заставляло его таять, подобно пломбиру на жарком солнце, которое останется липким слоем на руках. Чувство трепета в груди, замедленное дыхание. Он сжимает челюсть, дабы не расклеиться, как аппликация.
— Я тоже счастлива тебя видеть, ma faiblesse. — Произнесённое прозвище застало его врасплох, вызывая в теле странную пульсацию. Сердце пропустило удар, и Тео захотелось до боли в поломанных костях прижаться к ней, словно она могла защитить от всемирного зла. — С тобой всё в порядке?
«Нет, я сейчас умру от сердечного приступа. И самое главное, я не знаю, почему со мной это происходит!» — подумал Теодор.
— Да, всё прекрасно, — хрипло заверил он девушку, опустив взгляд на руки. — И давно ты в Нью-Йорке? Думал, ты готовишься к свадьбе со своим инспектором.
Она напряжённо хмыкнула, неловко улыбнувшись. Тео, склонив голову набок, ожидал ответа, но Пенси затягивала столь неминуемый момент. Поведение старой знакомой вызывало интерес, но количество алкоголя в крови скептически реагировало на попытки мозга анализировать обстановку. Он зажмурился на секунду, не давая картинке расплыться.
— Давай поговорим об этом в более уединённом месте, если ты не против.
* * *
Центральный парк. Юг. Нью-Йорк.Трек к этой части флешбэка: Artemas — I like way you kiss me.
Лунатик владел тремя квартирами и одним домом в городе мечты, чем бесконечно радовал Теодора, который совершенно не хотел проживать в одном пространстве с ним. Вы не понимаете, насколько требовательным бывает Джером, когда в голове появляется очередной заскок по поводу соблюдения экосистемы личного пространства. Валазки ненавидел появление чего-то нового на своих полках или наличие лишней пары обуви в коридоре. Выбор квартиры занял крайне мало времени. Единственный плюс пребывания в этом штате — это центральный парк, поэтому вид из окна жилища невообразимо прекрасен: парк, горизонт города. Чарующая атмосфера уединения. Двухэтажный пентхаус в оттенках коричневого. Окрас стен напоминал кофе с молоком, а сами они украшены каменными вставками и молочной мебелью, контрастирующей на ореховом полу. Окна от потолка к полу и минимализм погружали его в некую иллюзию нирваны, хоть крайне сложно отыскать истинное спокойствие в этом месте. Тео по-джентельменски снял с Пенси верхнюю одежду, убирая в шкаф. Он наблюдал за её тихим восторгом, придумывая лучшие варианты выпивки на вечер. Псих вспоминал, есть ли в квартире белое вино или придётся отправлять одного из кошмаров за ним. Ладони потели от страха, стоило посмотреть на девушку, которая делила с ним постель. Это каре всегда вызывало в нём дискомфорт. Хотелось бы во время секса наматывать волосы на кулак, отодвигая голову назад, но всё, что он мог сделать, — это радоваться отсутствию обилия волос в ванной. Тео, рассматривая её с жадностью, заметил изменения в стиле: жилет, из-под которого выглядывала переливающаяся рубашка, и брюки совершенно не сходились с той Паркинсон, которую Тео знал буквально несколько месяцев назад. — Так что там с твоим инспектором? — наливая белое вино в бокал, спросил он. — Заебал тебя своей праведностью? Доставая стакан для виски с верхнего ящика над умывальником, Тео запретил себе подбирать слова. Они слишком давно знакомы, между ними сотни взломанных сайтов и аккаунтов, секса и взаимопонимания. Пенси могла свободно читать его сообщения, отвечать на некоторые, когда он без угрызения совести показывал девушек на тиндере, пока она давал своё бесценное мнение о них. — Нет, — мотнула головой, поглаживая края дивана. — Гарри чудесный, но... — Трахаться не умеет? — протянув бокал, ехидно предположив Нотт, перебивая. — Мотылёк, скажи, что я чертовски прав. Пенси закатила глаза, прислоняясь губами к бокалу. В воздухе витал запах винограда, послевкусие дождя, слышались нотки зелёного дуба и лимона. Кофейно-ореховый стиль квартиры не сочетался с ароматом, но Пенси предпочитала не замечать такого незначительного дисбаланса. В Теодоре всегда сочеталось несочетаемое. К этому она привыкла достаточно быстро, как и к причудам характера и хобби серийного убийцы. — Пытаешься потешить своё эго? — отпивая, она ощутила привкус вяленого винограда. Этот вкус напоминал Париж и свободу от правил, вызывая внутреннюю горесть. Смотря на мужчину, мысленно отмечая тремор рук, Пенси вздохнула. — Да чего мне греха таить, — садясь рядом с ней, признался Псих, — ты же скажешь, что секс со мной куда лучше очкастого недоразумения, правда? Она пнула его в бок локтем, чуть не выбив стакан с виски. Янтарные капли украсили кремовый диван, образовав гримасу ужаса на лице Нотта. Лунатик его убьёт, когда увидит. Приверженец первоначального вида мебели после покупки в лице Лунатика куда страшнее депрессивных эпизодов, хоть это и спорно. — Ну вот, придётся вызывать клининг! — заныл он, бросая злобный взгляд на хохочущую Пенси. — Если он хорош в постели, так почему ты здесь без своего суженого? Она шумно сглотнула, запивая дискомфорт вином. Не хотелось поднимать неудобную тему. Почему нельзя поговорить о погоде, кроссвордах и прочей ерунде, неинтересующей никого? Пенси поёжилась на диване, успокаивая себя. Сколько времени прошло после принятого ею решения? Неделя? Две? Она не хотела вникать в детали течения времени. — Потому что я сбежала второй раз от него. Я осознала за три дня до свадьбы, что это не для меня. Теодор горько хмыкнул. Да, брак — вещь совершенно непростая и порой опасная. Он не понаслышке знал, каково это — жениться на человеке, в котором не уверен. Их брак с Реян окончательно превратился в обязанность. Они не проводили времени вместе, не искали возможности поговорить лишнюю минуту, общение свелось к вопросам о Ксавье и его успехах. — Понимаю, — поджимая губы, он кивнул. — Ты ему сказала, что уходишь? Пенси помотала головой. Конечно: когда Пенси Паркинсон говорила своим мужчинам об уходе? Такое, наверное, бывало только в сказках и мечтах о здоровых отношениях, но никак не в реальности. Она слишком свободолюбивая девушка — единственная на памяти Теодора, кто получал удовольствие от свободных отношений с ним. Идеальная любовница. — Я думала, ты проживаешь свою лучшую жизнь в Новом Орлеане. — Осторожно подойдя к волнующей теме, Пенси расстегнула три верхние пуговицы. Привычное поведение Психа проявлялось в шутках, смене интонации и прочем ребячестве. Он из весёлого компаньона превратился в угрюмого мужчину, ищущего покой на дне бутылки. — Я недавно вернулся из Сан-Франциско, не успел ещё добраться домой. Там больше нет людей, с которыми можно было бы провести время, — с горестью признался Нотт, рассматривая виски. Масляные подтёки на стенках бокала рисовали вечера игры в монополию; вечные споры с Гермионой, кто же выиграл деньги в этом раунде; смех Блейза, снимающего всё на видео в редкие моменты, когда Цербер забывал о страхе перед ним. — Скучаешь по Гермионе и Блейзу? — Подсев ближе, она убрала прядь за ухо. Вопрос достаточно опасный, беря ко вниманию разбитое состояние Тео, но Пенси хотела услышать подтверждение, что не одинока в своей тоске по былым временам. — Я и представить не мог, что буду скучать по идиоту и куколке. Когда они были возле меня, я не спешил ценить это время. — Слёзы проступили в уголках глаз, защипав своей солью. Мы редко относимся с благодарностью к заботе, ещё реже — не бросаемся на ветер компанией воистину хороших друзей. — Уверена, в твоей жизни ещё появятся люди, с которыми ты будешь творить такой же беспредел. — Она говорила чертовски искренне, и самое обидное, что он не понимал, говорит ли она под действием алкоголя или на правах подруги. — Ты скучала? Пенси несколько раз моргнула, хмуря лоб. Тео взглянул на неё в ожидании ответа. В нём бушевало нетерпение, но вместо дальнейших требований он лишь выпил залпом виски. — Честно? — Нотт кивнул. — Да. Безумно! С тобой я не заморачивалась над выбором свадебного платья, не думала, что приготовить на ужин, и не проклинала бытовую рутину. Она выдохнула, в ушах заиграло бьющееся сердце. Пенси обожала готовить, но для себя. Делить пространство, пусть и с любимым человеком, оказалось труднее, чем предполагалось изначально. Она не могла рассказать Гарри шутку о трёх стадиях опьянения, не могла поведать историю найденного компромата на очередную политическую тёмную лошадку. Сложно решиться связать жизнь с человеком, который не знает о тебе ровным счётом ничего. Поттер знаком с француженкой из обеспеченной семьи, что владеет магазинчиком в центре Парижа, но он и не догадывается о хакере, зарабатывающем деньги нелегальным путём. — Приятно слышать, Мотылёк. — Поставив стакан на журнальный столик, Тео откинулся на спинку дивана, рассматривая приплюснутую круглую люстру. — Я тоже. Пенси допила вино и сделала тоже, только вместо молчаливых гляделок в потолок она выбрала прислониться к его губам. Выбрала вспомнить забытое чувство поцелуя со смертью. Она укусила нижнюю губу ради вкуса, в котором не будет глупой романтики, а только давно забытая страсть. Она в очередной раз предпочла свободу тёплым семейным вечерам. Углубляя поцелуй, Тео вспоминал подарок на день всех влюблённых, когда она впервые согласилась сняться в домашнем видео, и тот невероятный секс, после которого к ним приходили соседи с жалобами на шум. С ней всегда хорошо и беззаботно, настолько, что забывались время и прочая хуйня жизни. Её руки скользили по худи, заползая под плотную ткань. Теодор не уловил момента подчинения его воли девушке, что возвышалась над ним, расстёгивая пуговицы рубашки. Если рай и правда не вымысел, то он с ним рядом, смотрит на затверделые розоватые соски, выглядывающие из-под кружевного лифчика с усыпанными кристаллами бретельками. Она сверкала, пока он молился своей ночной богине, оставляя пожертвования в виде поцелуев на ключицах. Разлетающаяся одежда по комнате, звон бьющихся бокалов, разлитого алкоголя. Лунатик однозначно его убьёт, когда увидит, во что превратилась квартира. Переложив Пенси на спину, Тео заглянул в глубокие луговые глаза с блестящим отливом страсти, окрашивающей радужку, расширяющей зрачки. Прислонившись губами к соску, он позабыл о вечных спорах демонов внутри, делящих территорию с молчаливыми заплаканными ангелами. Ему хотелось её, хотелось слышать стоны и выкрики своего имени, доходящих до неприлично громких, лишь бы соседи услышали, насколько хорошо этой ночью в квартире. Оставляя нежные укусы на ключицах, он не задумывался о завтра, не позволял порочным мыслям захватить разум. Они делали то, что умели лучше всего, и каждое чёртовое прикосновение становилось безумным во всём. Соприкосновение обнажённых тел, кожа к коже — праведная молитва грешников, переходящая в исповедь стонов. Пенси не могла заменить воздух, но дарила покаяние в грехах. Ангелы прикрыли глаза крыльями, подсматривая за ними сквозь пёрышки, в то время как демоны напевали сладкие оды. Теодор сотворил из неё фаворитку, идеальную девушку на стороне, ищущую спасение рядом с ним, в холодной темноте. Возможно, Бог не смог бы принять и простить прелюбодеяние, но ему не под силу остановить злодеяние. Спускаясь от сосков к клитору, он чертил влажную дорожку кончиком языка, превознося музу к небесам. Ладони сжимали бёдра, позволяя языку рисовать на внутренней стороне бедра, приближаясь к половым губам. Её стоны заглушали звон цепей и шёпот совести, даря минутное успокоение. Границы стёрты несколько лет назад, и одна из его стен сломалась, открывая дорогу к израненной душе. Выгибающаяся спина, пальцы, спутанные в угольных волосах любовника... Порок склонил голову в ожидании закрепления в горячих телах. Они слились воедино, не подумав о контрацептивах, не придав значения ограничениям. Хотелось чувствовать абсолютно всё до мельчайших мгновений. Его проникновения впервые неспешны, словно лучшей дегустации воссоединения не придумать. Сбитое дыхание ускользало из лёгких к гортани, переворачивая сознание на триста шестьдесят градусов. Капли пота, стекающие по напряжённым мышцам спины, обвитой ногами Пенси, пытались остудить поры, но с каждой секундой клеточки в теле воспламенялись с новой силой. Между ними — запрет на серьёзные отношения, обязательства и мечты о счастливом браке. Лишь терпкое наслаждение полусладкими поцелуями и откровениями переплетённых пальцев. Теодор не пытался казаться нежным. В нём всё ещё жила потребность проявить истинного себя, но, получив желаемое, он не хотел ускорять мгновения завершения. Пенси — как дорогая сигарета из первоклассного табака. Ты её куришь и наслаждаешься, а не пытаешься утолить излишнюю тревожность через семиминутный сеанс аромотерапии. Секс с ней становился лучше, словно длительность расставания и принятие неминуемого брака лишь укрепили и без того прочный союз. Перевернув своего Мотылька в позу наездницы, он держал с ней зрительный контакт. Пенси упиралась руками в его грудь, контролируя темп движений бёдрами. Она то ускорялась, то замедлялась, точно зная, что нравится этому мужчине. Ощущение полной свободы опьяняло, оно столь же забытое, как и желанное. Нотт сжимал в ладонях бёдра девушки, направляя. Трепет сердец и безразличие к остальному миру. В какой-то момент всё вокруг закружилось. Стоны слились воедино, напоминая цельную мелодию, забираясь под кожу или вечность? Они не пытались понять — лишь распрощались с прошлым, окончательно поставив точку вместо запятой. Ночь набирала краски, а тёплый свет комнаты демонстрировал соседям всю интимность столь хрупкого союза сквозь незадёрнутые шторы. Пенси почувствовала внутри тёплую жидкость, но не стала ругать себя за безответственность. Она умирала вместе с ним, позволяя времени остановиться, а сердцу — снова не забиться. Курить, не проронив ни слова, лишь ощущать тишину на коже, как и её дыхание. Она опиралась головой на плечо, поглаживая кончиками пальцев левое предплечье. Быть собой в присутствии посторонних людей не получалось, но с Паркинсон приятно молчать. Определённо, этот вечер вошёл в список одних из лучших за последнее время. — Так ты скажешь, кто трахается лучше? — Тео не сразу решился завести безобидный диалог, но безмолвие затянулось, пытаясь утащить на дно, из которого он только выбрался. Хочется подольше свободно подышать полной грудью. — Ты. — Поднявшись на ноги, она открыла обзор на обнажённое тело в полный рост, что не могло не радовать. Потушив сигарету в пепельнице, стоящей на журнальном столике перед диваном, Пенси потянулась. — Оу, мисс Паркинсон, какая пошлость... Мне нравится, продолжайте. В этой квартире много поверхностей, на которых бы я послушал ваши грязные словечки. — Его губы окрасила искусительная улыбка. Захотелось слизать её без остатка, без стыда и прочего дерьма нравственности. Она не стыдилась этого желания. — Так возьми свою главную любовницу снова, — оперевшись ладонями на спинку дивана, сев на него сверху, прошептала Пенси, прижимаясь ко лбу. Поцелуй с привкусом виски и мёда, смерти и горя — он слишком ядовит, но у неё иммунитет. — Главную и единственную. Остальные не достойны твоего звания.* * *
Нью-Йорк. Больница. Две недели спустя. Пенси лежала на узи, сжимая в панике руку Теодора, молясь, кажется, всем, кого только могла вспомнить. Тошнота донимала её несколько дней, не позволяя выйти из ванной и банально съесть чуть больше трёх ложек бульона. Сперва она считала своё состояние последствием активного употребления вина, но, сделав достаточно длительный перерыв, интоксикация организма не исчезла. К ней прибавилась слабость, объяснить которую алкоголем она уже не могла. Светлый кабинет гинеколога успокаивал тёплыми оттенками, но стоило задуматься о возможном материнстве, как ужас заключил в объятия, которые не могло обуздать успокоительное. Прикусив нижнюю губу до крови, Паркинсон считала собственные удары сердца, ощущая приятное скольжение головки ультразвукового датчика по прохладному гелю внизу живота. Дыхание замирало от изменений выражения лица доктора, что внимательно рассматривала изображения на мониторе. Переведя взгляд на Теодора, девушка сдерживала слёзы, ведь по бледности и сжатым скулам любовникам всё предельно стало понятно — осталось лишь дождаться второго подтверждения. Пенси зажала рот рукой, сдерживая рвотные позывы то ли от нервов, то ли от осознания: внутри неё развивается невинная душа, выбравшая её как мать. Она не знала, готова ли к материнству, не представляла, сможет ли взять на себя такую ответственность. Единственное, что признавала Паркинсон, — это нежелание быть на месте Реян. — Поздравляю, вы беременны. — Женщина так легко вынесла приговор, что Пенси зажмурилась, но слеза предательски успела скатиться по щеке, рисуя влажный шрам, появившийся на сердце. — Срок две недели. — Чудесная новость, доктор, — выдавил из себя полумёртвый Псих, сжав сильнее руку любовницы. Перед изумрудными глазами пронеслась вся жизнь, а в ушах возник белый шум. Очередное издевательство Бога упало на плечи, потянув за цепь на шее. Пенси выхватила руку, садясь на кушетке вытирать гель с живота. Она не могла заставить себя говорить, честно говоря, она не могла разобраться в мыслях, крутящихся в уме. Тео разговаривал с доктором, пока ей хотелось убежать во Францию, на задворки родины, чтобы никто не смог найти. Они вышли из кабинета врача мрачнее грозовой тучи над бесконечным мировым океаном, хватаясь за точку Немо, молясь, дабы их увидели из космоса. Паркинсон сложила руки на груди, стремительно идя к машине, припаркованной около больницы. Плевать, что вокруг столько людей и у каждого своя личная трагедия, а за ней пыталась угнаться ещё одна сломленная душа. Это уже не важно. Кажется, если на землю упадёт метеорит, он сможет спасти от этого выбора.* * *
Сев в машину, Пенси не посмотрела на Тео, прижавшегося лбом к рулю. Буквально две недели назад они были двумя родными друг другу людьми, а сейчас... сейчас они чужие. — Я пойму, если ты сделаешь аборт. Я не стану настаивать на сохранении беременности, если ты этого не хочешь. — Заготовленный текст, видимо, во время поездки сюда. Он сразу начал готовиться к такому событию. Она повернулась к нему, ощущая мокрую от нервов ладонь на своём бедре. — Ты хочешь этого ребёнка? — удивилась Паркинсон, пока воображение рисовало картину: она на месте Реян, растит дитя в одиночестве, пока у него очередная игрушка. — Да, — твёрдо заявил Псих, глядя ей в глаза. — Я хочу этого ребёнка. Он не будет принадлежать династии — только мне и тебе. И он будет от женщины, на которой меня не заставили жениться. — Но я не хочу быть на месте твоей жены. — Голос, лишённый эмоциональных оттенков, полоснул его по лицу, и это лезвие было острее кинжала, спрятанного в бардачке. — Тео, я не хочу быть матерью-одиночкой. — Знаешь, — сдавленно начал Нотт, не отводя взгляда, хоть для такого откровения это слишком жестоко, — я бы проводил каждый день с сыном, если бы мне можно было находиться в Лондоне. Я не оставлю ни тебя, ни нашего ребёнка. — Но? — Но о нём никто не должен знать, кроме доверенных лиц, — горько произнёс Теодор, ненавидя своё плачевное положение. — Выбор за тобой, Мотылёк. Я готов пойти на всё ради этого ребёнка, но готова ли ты родить его? Одна маленькая смерть могла бы решить проблему, но Пенси уже умирала под ним, над ним и выкрикивала имя этого мужчины. Она никогда не представляла себя в роли заботливой жены, но и не отрицала материнство. Всё слишком сложно. Желание убить маленькую душу внутри почему-то не возникало. — Оставишь меня и моего ребёнка — клянусь, я лично придушу тебя, — злостно заявила Паркинсон, испепеляя Нотта взглядом. — Моя мама не простит меня за то, что я не расскажу о внуках. — Спасибо. — Он разрыдался, как маленький ребёнок, но впервые за длительное время появилась крошка надежды на жизнь. Нормальную жизнь. — Я буду рядом, Пенси. Обещаю.Маленькая смерть.
