give you back to me

Спустя месяцы, Люцерис все еще корит себя за то, что случайно подписался на Эймонда, пока бегло листал его профиль. У него и в планах не было ничего такого, но личная стычка с дядей встряхнула его, и, поскольку карман оттягивала визитка, Люцерис проявил небольшое любопытство к этому человеку. Хотя даже это сильно сказать. Но когда он увидел, что кнопка “подписаться” изменила цвет, то запаниковал, и лайкнул две фотки, как словно бы это придало его действиям больше смысла. Подумал о том, чтобы все откатить и просто молиться о том, что у Эймонда не включены уведомления, но… поздно. Моментальная подписка в ответ, как будто Эймонд издевался над ним. И вот так пришлось смириться с ужасом взаимной подписки с человеком, который буквально запустил тревожное расстройство Люцериса, в приложении, которое Люцерис считал безопасным пространством для самовыражения. Господи, Люк каждую ночь просыпался в холодном поту оттого, что ему снилось это окровавленное глазное яблоко… такого больше не случается, но это лишь результат многолетней терапии и тщательно соблюдаемого режима. Стоит сказать, что он пытался извлечь максимум пользы из нового витка их отношений, даже несмотря на то, что Эймонд чуть ли не оскорбил его тогда ночью, на открытом микрофоне в Боулерс-клубе; отреагировал на его пост с какой-то хэви-метал группой, сфотографированной сверху во время выступения: [ вау, какой крутой ракурс 👀 ] Никакого ответа не было. Только галочки о прочитанном сообщении. Больной. Просто больной человек. Когда приходит время отправиться в особняк Таргариенов на Драконьем Камне, чтобы впервые за много лет встретиться с семьей, Люцерис в срочном порядке пополняет свой рецепт на Лексапро, берёт с собой тёплое одеяло, а также перцовый баллончик. Это затея дедушки, и невозможно отказать человеку с третьей стадией рака печени, поэтому все конечно подавили свои травмы и обиды и подтвердили своё согласие на трехдневное приключение. +1 приветствуется! говорилось в письме, потому что дедушка, как выразилась мама, очень хотел, чтобы всем было комфортно. Люцерис ненадолго задумался о том, чтобы пригласить друга, возможно, Крапиву или Алина, но в итоге не стал. Эти двое неплохо знают одну половину его сумасшедшей семьи, но не другую. Кроме того, там будут Джейс, близняшки, мама и Харвин. Все будет в порядке, Люцерис говорит себе.

***

“Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится!” - сказал им симпатичный сотрудник по имени Имран, как только всем показали их комнаты. Люцерис отрывается от переглядываний с этим шикарным смуглокожим парнем, чтобы вникнуть в планировку и морщится. Все застряли в одном крыле здания. Очевидно, обреченные первым по утру делом видеть друг друга, в пижамах и со следами подушек на лицах. Люцерис незаметно обменивается взглядами с близняшками и своими братьями. На цоколь, они синхронно кивают, и мчатся на два этажа вниз, чтобы забить места в ковровой развлекательной зоне, из которой они все уже давно выросли. Спортзал и кинотеатр тоже тут внизу, а снаружи еще и бассейн с подогревом, так что это идеальное место, чтобы торчать тут всю ночь с огромным проектором всю ночь и едой, которую притащила Бейела. Люцерис начинает думать, что все может пройти совсем неплохо. Пока его не отправляют на кухню поискать что-нибудь перекусить, и он не натыкается там на Эймонда. Босого, в простой черной рубашке и черных слаксах, без повязки на глазу и с растрепанными волосами. Джейехейера сидит на стойке и тихо играет со своей мягкой игрушкой, пока виновник торжества чем-то занят в своем Айпаде, отставив высокий стакан с холодной водой. — Смотри, милая, это твоя тетя Люси, — вот чем приветствует его этот козел, когда замечает, что у них появилась компания. Легконько треплет Джейехейеру, чтобы она поглядела на Люка. Джейхера действительно рассеянно глядит на него пару секунд, затем просто возвращается к своей игрушке. Насколько Люцерису известно, она пока ещё не начала говорить, так что вряд ли это что-то личное. — Ха, — выдавливает он фальшивый смешок. — Я думал, ты забыл это прозвище. — С чего такие мысли, племянник? — спрашивает Эймонд, наклоняя голову. Может это сарказм, или какая-то ловушка… у него абсолютно нечитаемое выражение лица, но это точно не искренний вопрос. Люцерис протискивается мимо него, чтобы мягко подвинуть Джейехейеру: — Знаешь, я как-то постучался к тебе в Инстаграме. Не уверен, что ты меня узнал. — Святой Люцерис, да? Что ты там говорил? Тебе нравится вид сверху? Подумать только, а я был уверен, что наоборот. Что ж, ладно. Люцерис скрещивает на груди руки, криво усмехаясь; он искренне пытается в банальную вежливость и поглядите, куда это его приводит. Он нахрен не может заниматься этим весь отпуск. К тому же, опыт подсказывает, что такие вещи надо быстро пресекать в зародыше, иначе дальше будет только хуже. — Ты когда-нибудь задумывался, какой могла бы быть твоя жизнь, если бы ты не был всё время м у д а к о м? Я обещаю, что всё не так уж плохо. Даже приятно. Эймонд только усмехается: — Ты можешь спокойно говорить “мудак”, она не станет повторять это Хелейне, — он протягивает руку и легонько сжимает запястье Джейехейеры. — Милая, скажи “мудак". Сделаешь это для дяди Эймонда? Нет? Ничего страшного, детка, может быть, позже. Это было бы даже почти мило — то, как он воркует со своей племянницей, если закрыть глаза на то, что он ведет себя как гомофобный мудак с Люцерисом. — Руки на бедрах заставили меня отнестись к тебе очень серьезно, кстати. Свирепая Люси. — Это прозвище только для друзей, — Люцерис выплевывает. — Зови меня Люцерис, или Люк, или племянник, меня не колышет. Но оставь свою табличку “Бог ненавидит педиков" у входа, и у нас с тобой не будет проблем. Понял, мудак? — Есть, капитан, — Эймонд снова хохочет, сапфир блестит в лучах раннего послеполуденного солнца. Кажется, каждая частичка его существа просто наслаждается этим. — К слову, мне плевать на геев. Ты просто у нас немного неженка, вот и все. Люцерис вскипает. К счастью их прерывают: на кухню заходит красавчик-Имран, явно удивленный тем, что тут так много людей. Он спрашивает, не нужно ли им чем-то помочь, и Люк пользуется случаем, чтобы попросить его провести экскурсию по инвентарной, просто чтобы свалить. — Пока, Люси! — кричит Эймонд им вслед, и Люцерис подавляет резкое желание на него оглянуться.

***

— Я никогда не участвовал в тройничке, — торжественно произносит Рейна, и Люк испытывает облегчение, потому что у него уже плывет голова от микса клубничной водки с клюквенным коктейлем. К этому моменту он сполз на бок, с трудом поддерживая глаза открытыми. Однако когда Джейс и Бейла обмениваются взглядами и выпивают, он находит в себе силы сесть: — Джейс! Прямо перед Джоффом? — Упс, — смеется Джофф, отхлебывая из своего тоже. — Джофф! Откуда ты вообще знаешь что такое секс? — От тебя, наверное, — тот дразнит его, весь порозовевший. Они сидят в кругу, в одинаковых пижамах, которые тайно привезла им всем Рейена, устроив сюрприз. Кудри Джейса и Бейелы путаются от того, как они перегибаются друг через друга, чтобы шепнуть одну их своих локальных шуток, которая заставляет всех остальных застонать. Люцерис немного ворчит в знак протеста, и когда приходит его очередь, он наводит пистолет из пальцев на этого двухголового монстра и жмет на курок. — Я никогда не называл это отношениями, даже несмотря на то, что мы вместе с младенчества, вместе потеряли девственность, вместе ходили на выпускной бал, вместе живём и вместе выбрали имена нашим детям. — Я просто выпью за это, — бесстыдно заявляет Бейела. — Нам не нужно вешать на себя ярлык, чтобы знать, что между нами такое, — соглашается Джакейрис, делая глоток, прежде чем резко притянуть Бейлу к себе, чтобы театрально ее поцеловать, с чмоканьем и порнушными стонами. Дальше его очередь, так что он сводит счеты. — Я никогда не попадался старшему брату на том, что шпионил за плохим Эйегоном и Эймондом, крипово подслушивая их разговоры. Люцерис стонет, потому что у каждого, конечно же, есть что сказать насчет этого. — Я просто собирал улики на случай, если меня когда-нибудь вызовут давать показания против них! — возмущается он, размахивая руками в знак протеста. — О чем они говорили? — спрашивают Рейна и Джоффри практически одновременно, и все наклоняются друг к другу, как будто между ними костер, а не просто пустая бутылка дешевого "Смирноффа", свистнутая из незакрытого шкафа. Люцерис прочищает горло, чтобы создать настроение. — В общем. Они курили на балконе, да, и плохой Эйегон нес какую-то хрень, типа: Марис спрашивала о тебе, говорит, ты все еще ее игноришь. А Эймонд такой: только не говори мне, что ты еще встречаешься, блять, с Кассандрой, она же, блять, ебанутая на голову. Ребят, заткнитесь! Они реально так и говорили! Короче, и значит плохой Эйегон такой… — Мы в курсе, что это плохой Эйегон, не обязательно говорить это каждый раз. Хороший Эйгон никогда бы так не общался… — Помолчи, Беллс, я тут рассказываю историю. Короче, Эйегон такой: да, но с киской то все зашибись! Не пойму, тебе же нравилась Марис, что случилось? Ну или что-то типа того, на что Эймонд сказал: она пизданутая вот, что случилось. Я ее иногда трахаю, но ни одна дырка не стоит всей этой херни. К тому же, она не в моем вкусе. И ребят. Угадайте, что сказал плохой Эйегон? Вы не угадаете! — Да я не сомневаюсь, говори уже, — нетерпеливо стучит себе по коленкам Рейена. — Он сказал, и я цитирую: О, верно, потому что тебе нравятся милфы, которые напоминают тебе нашу дорогую мамочку. У Джейса отвисает челюсть. — Он так сказал? Стоп, это правда? Срань господня. — Эймонд, конечно, сказал ему отъебаться или что-то в этом роде, мол, ему просто нравятся женщины с опытом, но, в общем, делайте с этой информацией все, что хотите, друзья мои, — Люцерис разгибается. Чувствует себя прекрасно — пророком, что принес откровение своему народу. Никто из них не любит своих дядей, — ну, или двоюродных братьев, в случае Бейелы-Рейеной, — так что сплетничать о них редкое и всеобщее удовольствие. В такие веселые ночи, как эта, все очень классно. Ему чертовски повезло иметь такую семью. Повезло отрываться с людьми, которых он любит больше всего на свете. Возможно, дедушка что-то знал. К сожалению, утро после таких ночей наступает слишком быстро. Они все еще спят, пуская слюни на подушки, свесив ноги с одеял, когда их дергает бас грохочущей музыки. В частности, дергает Люцериса. Джоффри всегда встает рано, поэтому он уже в душе, но остальные глубокие сони, поэтому даже не вздрагивают от такого вторжения. Таким образом, Люку остается только пойти отыскать источник шума и попросить снизить его на несколько сотен децибел, большое спасибо. Его конечности всё ещё вялые, они отказываются работать потому что знают, что в запасе должен быть ещё час сна. Местом преступления оказывается спортзал. И кто бы мог подумать, конечно же, это он. Без рубашки, потный, с ярко-желтой повязкой на голове, лежащий на установке. Жмет вес примерно вдвое больше, чем сам Люцерис. Он чувствует, как по его телу скатывается небольшая дрожь. — Я закончу через минуту, — говорит Эймонд на удивление вежливо. — Я… эм, не собирался тренироваться. Просто, э-э, приглуши музыку, если не сложно. Мы все ещё спим. Эймонд задвигает штангу обратно в пазы, садится и вытирается полотенцем — порозовевшая грудь вся в чернильно-черных тату. Он облокачивается на бедра, и Люк под этим углом видит как перекатываются мышцы его спины, и, боже правый, как он сложен. Уже совсем не тот худенький пацан, каким он был раньше, что немного дико. Потому что Люцериса появляется мысль о том, что дядя Эймонд теперь вроде как... сексуальный. Всё ещё мудак, но, возможно, сексуальный мудак. Не то чтобы сексуальность оправдывала всё остальное. — Сейчас уже десять, — категорично заявляет тот. — Какого хрена ты еще спишь. — Мы поздно легли, — ощетинивается Люцерис. — Играли в бутылочку? — Вообще-то в “никогда не”, — Люк пожимает плечами. — Было весело. — Хм. Ладно, сделай потише сам. И раз уж ты здесь, можешь помочь мне с последним подходом. Люцерис пересекает комнату, чтобы тэпнуть по экрану его телефон, подключенный к колонкам. Теряется всего на мгновение, потому что у него на заставке Алисента и Хелейна с детьми, что слегка неожиданно, но после убавляет Металлике громкость и послушно встает за головой Эймонда. — Пожалуйста, только не роняй ее, потому что я не уверен, что удержу, — он тихо шутит, всё ещё слишком расслабленный и неосторожный после сна. В полосатых льняных шортах, которые им подарила Рейена, в накинутой поверх свободной рубашке и с нерасчесанной копной волос. В комнате пахнет дыханием и потом; настоящими людьми, без притворства, в самом природном их виде. — Ты, не сможешь, да, — пыхтит себе под нос Эймонд. Настолько сосредоточенный, что аж не по себе. — Ты не очень-то похож на своего отца, не так ли? Люцерис хмурит брови. — На моего отца? — Огромный парень, под два метра, широкий, как медведь? Ничего не напоминает? — А, Харвин. Харвин не мой отец, хотя он и научил нас как правильно жать, ну и все такое... Я просто больше занимаюсь другим, наверное. Кардио, например. Люк очень любит бегать, он всегда с удовольствием вспоминает свои кроссы. Штанга снова встаёт на место, и Эймонд садится, оставляя на скамье влажный отпечаток своего тела. — В смысле он не твой отец? — Лейнор Веларион — мой отец, — твердо говорит Люцерис, потому что так оно и есть. Лейнор умер десять лет назад, но он всегда будет его отцом, и ему всегда будет его не хватать. — Харвин тогда был просто донором для моих родителей, они с мамой полюбили друг друга позже. Он мне скорее веселый дядя, чем отец. — Ладно, — Эймонд хмыкает, небрежно отбрасывая полотенце. Явно, чтобы потом подобрал кто-то из стаффа. Без сомнения, так и будет, но Люк все равно осторожно кладет его в специальное ведро, потому что так правильно. — Как скажешь, племянник. Люк кивает и улыбается себе под нос: почти приличное взаимодействие. Если они смогут так провести следующие два дня, то этот уикенд не будет такой уж проблемой.

***

Это определенно проблема. Не только Эймонд. Всё. К последней ночи тревога Люка настолько высока, что Харвин осторожно спрашивает, не хочет ли он вернуться домой пораньше. Люк отказывается, потому что мама не растила из него капризную сучку. В конце концов, не произошло ничего конкретного. Достаточно просто находится среди этих людей. Не прошло и дня, как между Алисентой и мамой вспыхнула ссора, в результате которой плохой Эйгон язвительно ляпнул: “Я даже не знаю, зачем мы все здесь собрались, все и так знают, что всё наследство получит Рейнира.” Это превратилось в целый скандал, и дедушке пришлось встать со своего инвалидного кресла, чтобы заставить всех замолчать. Потом, на футболе, дядя Дейемон и дядя Эймонд были в противоположных командах и, конечно, им обязательно надо было играть так, словно это профессиональный матч, а не просто веселый семейный спорт. Хороший Эйегон вывихнул запястье, и маме пришлось везти его в больницу, и пока Джейкерис строил из себя главного по праву первенца в ее отсутствие, Кристон Коль (Люк даже не знает, почему глава службы безопасности их семейного бизнеса тоже здесь) не упустил возможности наговорить дерьма Харвину, что вылилось в еще очередной конфликт. Короче говоря, это праздник тестостерона, и Люцерис в нём не участвует. На самом деле, он часто ускользает с Имраном, гуляя по всей округе, помогая выкладывать мясные ассорти, подстригая милые сады. Имран симпатичный, забавный и милый, они начинают флиртовать, и, ну... Одно ведет к другому. Они делают это в вылизанном до блеска спортзале, потому что на среднем уровне персонал, а наверху слишком много членов семьи — братья Люка смотрят кино с близняшками. Так что когда он садится на колени и расстегивает шорты Имрана, он… … не совсем ожидает то, что произойдет. Начнем с того, что он ожидает, что его поприветствует стояк. Имран казался заведенным, когда они секунду назад целовались, но он совершенно мягкий. Но нет проблем. Люк может понять. Это реальная жизнь, а не киношное волшебство, эрекция — штука непростая и иногда требует дополнительного внимания. Он лижет и сосёт, обильно использует слюну в течение следующих нескольких минут, но ничего так и не происходит. — Тебе не в кайф? — сдувается он, опуская плечи, встречая разочарованный взгляд Имрана. — Прости, я просто... такого никогда не было, это просто странное чувство, потому что я работаю здесь и всё такое... — Понятно, — вздыхает Люк. — Не парься. Знаешь, можем пересечься, если ты когда-нибудь будешь в городе. Это разочаровывает. Секс — это способ расслабиться, минет и в особенности трах и из-за механичности действий. Весь мир сжимается до одного каменного стояка, стонов того, кто находится на другом конце и физического ощущения работы челюсти с нарастающей болью. Ему просто в целом нравится делать минет, и даже если Имран не готов к этому, Люк все еще возбужден, его собственный член лежит тяжелым грузом в шортах. Имран застенчиво улыбается ему, пока приводит себя в порядок, и только заканчивает застегивать ширинку, а Люк всё ещё сидит на коленях, когда... — Так-так-так, — тянет знакомый голос. У Люка кровь стынет в жилах, — Трахаешься с прислугой. Как распутно с твоей стороны, племянник, — он делает паузу, и на его резких чертах лица появляется насмешливое выражение, — И конечно, это ты стоишь на коленях. Как предсказуемо. Люк выталкивает Имрана из помещения, с силой захлопывая за ним дверь и поворачивается, чтобы убить его взглядом. — Слушай, — говорит он сурово, — Стебись, как хочешь, мне плевать, но не стучи на Имрана. Он тут работает и делает это хорошо, так что не впутывай его в это все. Эймонд театрально хватается за грудь, продвигаясь внутрь. Он в шортах и футболке, на запястье желтая повязка. Очевидно у него намечалась тренировка. Этот псих когда-нибудь перестанет тренироваться? — Я? Буду стучать? Люси, ты разбиваешь мне сердце. Мне насрать на этого твинка. Меня волнует только мой племянник-шлюха. — Я даже не сосал у него! — Люцерис рычит о своей невиновности. — Ничего не было! — Человек, застегивающий ширинку, с этим не согласится. — Ну да, — он свирепо щурится. — Но у него не встал, ясно? — Ну ни хрена себе! — уже вовсю хохочет Эймонд. — Вот это сюрприз. Действительно неожиданно. И это… почему, собственно, это так удивительно? Потому ли, что Эймонд — дипломированный гомофоб, который считает, что мужчины-квиры просто постоянно во всеоружии, всегда тверды, всегда готовы к бою? Или… дело в самом Люцерисе? — Хотя, может, это твоя вина? — Эймонд размышляет вслух, что сбивает Люцериса с толку. — Я имею в виду, ты просто сидел красиво и всё? Ты хоть пытался показать ему свои сиськи? Дать ему себя отшлепать, назвать шлюшкой? – не успевает Люк даже открыть рот, как Эймонд оказывается перед ним, резко разворачивает спиной к себе и вжимает в стену, при этом шепчет на ухо, — Позволить ему почувствовать как твоё тело трётся об него? Только не говори мне, что ты не только шлюшка, но и лентяй. Люцерису должно быть тошно. Он должен был оттолкнуть этого человека, позвать на помощь. Но он точно не должен скулить. — Некоторым такое нравится, — пропевает Эймонд ему в в самое ухо с жестокостью в каждом слоге. Люцерис краснеет, наверняка он уже ярко-красный, — Что ты надеялся получить от этого малолетки, племянник? Думал он тебя трахнет? Сомневаюсь, что он бы справился. — Я собирался только отсосать ему, — бормочет Люцерис, не в силах контролировать собственный голос. — Эймонд, я… Резкий шлепок по заднице заставляет его замолчать. — Вопросы задаю я. Это всё? Только отсосать? А как же позволить ему прикоснуться к тебе? Что, это слишком? Только после свадьбы? — Мне просто нравится это делать! — резко признается Люк. Эймонд останавливается. Они оба каменеют. — Тебе просто нравится, — медленно произносит он. Очень опасным голосом. Люцерис молчит. — Тебе просто нравится сосать член? Тишина. Муха пролетит — будет слышно. — Шлюшка, — выдает Эймонд. Рука проводит вниз по бедру Люка и сжимает, прежде чем он прижимается сзади. — Обоже, — выдыхает Люк. — Если тебе так нравится сосать член, то что же тебе мешает сделать это? — Эймонд спрашивает непринужденно. Словно он не дядя Люка, словно он сейчас не занят тем, что ласково трется о него. Хотя ласково — это не то слово. Вполне настойчиво, но не слишком. Он явно знает, что делает. А вот Люцерис едва понимает, что делает, но его щеки вспыхивают, член дергается, реагируя, и вот он уже стоит на коленях и сплевывает на, на удивление, красивый член Эймонда (наверное, чуть больше среднего, но изгиб хороший и обрезан он идеально), прежде чем успевает сказать, что, чёрт возьми, с тобой не так. Даже подумать это. Его член думает за него, а член Эймонда, в общем, действует. Проталкивается внутрь, а Люцерис ему помогает. Принимает его дюйм за дюймом; крепкая рука в его волосах не позволяет ему отступить, но и не заставляет его давиться. — Вот так, — выдыхает Эймонд, прикусив губу. — Правильно, продолжай. Возьми его целиком. Люцерис не уверен, сможет ли он взять его целиком, но он пытается, расслабляя горло, мягко подавляя рвотный рефлекс. Рот наполняется слюной и солёным предэякулятом, чёрт, всё это идёт прямо в его голову, разливается по всему телу. — Ты был создан для этого, — стонет Эймонд, и Люцерис… господи, он согласен. Не проходит и трех минут, прежде чем его рот начинают трахать, две руки в волосах, в безжалостном темпе. Это не слишком, но это на грани, так что Люцерис вынужден полностью раствориться в ощущениях. Его руки бесполезно лежат на жилистых бедрах Эймонда, он в основном просто держится за него, ничего не контролируя. Он даже не воспринимает звуки, которые издает его собственный рот. Другое дело — грязные разговоры. Маленькая шлюшка, знал, что тебе это нужно, никто из твоих друзей с членами-карандашиками не может дать тебе это, так как надо, не так ли? какой же шикарный рот, ты просто создан, чтобы сосать, это все на что ты годишься, блядь, вот так, да, соси вот так. Это хороший ритм, который резко прерывается, когда снаружи начинает звать голос Рейны. Он слышит слабое “Люк?”. Тут же начинает извиваться, широко распахнув глаза, влажные от рефлекторной влаги. Шлепает Эймонда по бедрам, но у парня просто нет тормозов, тот только лукаво ухмыляется ему сверху вниз. — Она нас не услышит, — обещает он, заглушая протесты, никуда не двигаясь. Просто спокойно ждёт, пока его член находится во рту Люка, который задыхается, спазмирует, пытаясь освободиться, чтобы хоть запаниковать как следует… И едва голос Рейены стихает, наконец делает последний толчок, запрокидывает голову, скусив наконец-то, Господи, блядь и кончает прямо в горло Люка. Что ощущается просто невероятно долго, так что к тому моменту, как он отодвигается, Люцерис захлебывается и, кашляя, хватает маленькое полотенце, чтобы выплюнуть все в него все, что сможет. — Что за херня? Ты мог бы меня предупредить, — яростно шепчет он, когда наконец снова может говорить. Голос все еще сиплый. Трахнутый. На что Эймонд просто потягивается всем телом. На его лице появляется глупая ухмылка. Он опускает свой единственный глаз на мокрое пятно на шортах Люцериса. — Мог бы, — усмехается он, проводя рукой по лицу Люка, чтобы смахнуть слезу, жестом почти нежным. И после слизывает ее с большого пальца. Как если бы это была капля меда. — Ты такой красивый, когда плачешь, знаешь об этом? А Люцерис не знает. Не знает во что, чёрт возьми, он только что ввязался.