Снегопад

Мы выбрались из кабины в тусклый свет фонарей, и эта искусственная яркость после мрака подвала резанула по глазам. Наконец-то мы были в городе, в месте, где, казалось, должны были быть безопасность и порядок. Наконец-то могли рассказать о случившемся. Но вместо облегчения меня охватил новый приступ паники. Нас ждало самое сложное — заставить кого-то поверить в наш кошмар. Холодный воздух города, наполненный запахом бензина и приторно-сладкой еды из круглосуточной забегаловки, показался почти роскошью по сравнению с тем зловонием, что мы пережили. Ноги подкашивались от усталости, дрожали от холода, и каждый шаг давался с неимоверным трудом. Катя, казалось, вообще не видела и не слышала ничего вокруг, ее взгляд был устремлен в никуда, а тело обмякло, как тряпичная кукла. Она была на грани. — Ладно, — сказала Лина, беря меня за руку. Ее прикосновение было неожиданно теплым и твердым, вселяя хоть какую-то призрачную надежду. — Пошли. Надо заявить обо всем. Просто пошли. Она повела нас к зданию полицейского участка, освещенному ярким, неприятным светом. Оно казалось маяком в ночи, но одновременно и непреодолимым барьером. Перед входом дежурили двое патрульных, о чем-то оживленно беседуя. Заметив нас — четверых грязных, мокрых, перепуганных существ, один из которых истекал кровью, а другая плакала навзрыд — они замолчали и уставились на нас с явным недоумением, граничащим с брезгливостью. — Мы... мы хотим заявить о преступлении, — пробормотал Миша, запинаясь на каждом слове. Его вид, конечно, не внушал доверия: грязный, измученный, с окровавленной рукой, он больше походил на беглого преступника, чем на жертву. Один из полицейских, молодой парень с бритой головой и наглой ухмылкой, скептически изогнул бровь. — И что же у вас случилось? — тон его был скорее насмешливым, чем участливым, и каждая нотка этого тона била по нам, как пощечина. Я почувствовала, как внутри все сжимается от смеси злости, отчаяния и унижения. Мне хотелось закричать, чтобы они увидели не наши грязные лица, а ужас в наших глазах. — Мы нашли... Мы нашли тела, — произнесла я, стараясь говорить ровным, четким голосом, чтобы хоть немного заглушить дрожь в своем теле. — В заброшенном доме за городом. Их убили. Полицейский обменялся со своим напарником взглядом, полным сарказма. — О, да? И что же вы там делали в таком виде, юные детективы? Похоже, вы сами откуда-то выползли. — Мы… Нас там держали, — выпалила Катя, ее голос был тонким, как струна, готовая порваться. Она зашлась в рыданиях с новой, утроенной силой. — Нас похитили. Мы еле выбрались! Реакция патрульных была именно такой, какую я и ожидала, но от этого не стало легче: полное недоверие, смешанное с пренебрежением, будто мы были для них просто пьяными, проблемными подростками. Они попросили нас предъявить документы, которых, конечно, у нас не было. Потом начали задавать бессмысленные, отрывочные вопросы, не давая нам толком ничего объяснить, перебивая на полуслове. — Вы, наверное, начитались криминальных новостей, — усмехнулся молодой полицейский, скрестив руки на груди. — Придумали себе историю и решили развлечься. Или под наркотиками, чего уж там. Небось, опять эта молодежь под чем-то, а нам тут расхлебывать. Я чувствовала, как во мне закипает ярость, она обжигала горло. Сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Мы говорим правду! Там трупы наших друзей! Что с вами не так? Вы не видите, что мы едва стоим на ногах?! Внезапно, один из патрульных, тот что постарше и молчаливее, что-то сказал своему напарнику. Молодой патрульный нахмурился, что-то недовольно пробурчал и пошел внутрь. Вернулся он через пару минут с мужчиной в штатском, но с хорошо узнаваемым значком, едва видневшимся под пиджаком. Он был среднего роста, с короткими темными волосами и проницательным взглядом, который сразу же, казалось, сканировал нас насквозь. — В чем тут дело? — спросил он, подойдя к нам. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Эти ребята заявляют об убийстве, — ответил молодой патрульный, пожимая плечами. — Ни документов, ни внятного объяснения. Выглядят… ну, вы видите. Мужчина в штатском внимательно оглядел нас каждого, задержав взгляд на Мишиной окровавленной руке, на Катиных опухших от слез глазах, на моей дрожащей фигуре. В его глазах не было насмешки, лишь осторожная, профессиональная настороженность. — Давайте пройдем в участок, — сказал он наконец, его голос был спокойным, но в его твердости чувствовалась власть. — Я Сергей. Вы расскажете мне все по порядку. Это было первое человеческое отношение за последние часы. Сергей привел нас в небольшой, захламленный кабинет с тусклым освещением, пахнущий старыми бумагами и сигаретным дымом, и усадил за стол. Он предложил нам горячего кофе, от которого мы, не раздумывая, отказались, боясь, что кофеин только усилит наше и без того бешеное сердцебиение. В воздухе все еще висело напряжение и глубокое недоверие, но хотя бы у нас появился шанс быть услышанными. — Итак, расскажите мне, что произошло, — попросил Сергей, достав блокнот и ручку. Его карандаш завис над чистым листом. Миша, как самый собранный из нас, хотя его и трясло, начал рассказывать, запинаясь и сбиваясь. Слова выходили из него с трудом, каждое было пропитано страхом и отвращением. Он говорил о вечеринке, о Диме, о подвале, о разбитом стекле и о мертвых девушках, о запахе. Сергей слушал молча, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, его взгляд был прикован к Мише. Он записывал каждое слово, каждый звук. Когда Миша закончил, в кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина. Сергей что-то дописывал в блокнот, его брови были нахмурены, затем он поднял на нас взгляд, который казался пронизывающим. — И вы утверждаете, что видели тела двух девушек и парня в заброшенном доме за городом? — переспросил он, его голос стал чуть ниже, словно он пытался убедиться, что правильно понял услышанное, что это не бред. — Да, — ответила я, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, но в моем голосе теперь звучала отчаянная решимость. — Димы, Ани и Жени. Они пропали несколько недель назад. Я... я видела их браслеты. Те же, что были на них в тот вечер. Лина, сидевшая рядом со мной, почувствовала мою дрожь и крепко сжала мою руку. — Она говорит правду, — твердо, почти безэмоционально произнесла она, ее глаза горели решимостью. — Мы все это видели. И их руки... их руки отрезали. Аккуратно. Сергей молчал, обдумывая услышанное. Я видела, как в его глазах мелькает сомнение, но затем оно сменилось чем-то еще — глубоким интересом и, возможно, даже начинающим зарождаться сочувствием. Он не отмахивался. Он слушал. И это было все, на что мы могли надеяться.