Смертный бог.

Скарамучча бродил по тихим палубам Алькора, чтобы скоротать ночные часы. Когда корабль выходил в море, делать было нечего, а они только утром вышли в море. Ему казалось, что он был призраком, просто наблюдающим за жизнью смертных под ним. Он задавался вопросом, почему Путешественник настолько доверял ему, что оставил его вот так без присмотра, пока они спали. Теоретически, он мог бы с легкостью похитить капитана Бэй Доу и уничтожить остальную команду этих смертных, но, по общему признанию, Скарамучче не хватало опыта управления кораблями, чтобы вернуться в порт. Он полагал, что любые махинации только ухудшат его положение, и приберег свою злобу на другой день. Бродя по пустым палубам, населенным лишь случайными страдающими бессонницей или вахтенными, он продолжал думать о лотосе, найденном у его двери. Каэдехара Кадзуха… Где он раньше слышал это имя? Это имя цеплялось за его мысли, как орхидея, поглощая все его внимание, как бы он ни старался отодвинуть их в сторону. Как будто ударом в живот, осознание осенило его. Он изо всех сил старался не смотреть и не взаимодействовать с моряками, но в Кадзухе было что-то примечательное, чего Скарамучча не мог не распознать. Красная прядь в его волосах. Он отмахнулся от этого, как от совпадения, но эти варианты "что, если" вонзились в его сознание, как клыки, и отказывались отпускать — и все же, Скарамучча понимал, хорошо зная, насколько жестоко иронична судьба, что между ним и Кадзухой существует какая-то связь. Скарамучча мог отрицать и не признавать это, как он поступал с большинством неприемлемых истин — но, в конце концов, фигура Кадзухи, а также возможность его родства с ним будут таиться в уголке его зрения и продолжать существовать, неважно, насколько сильно Скарамучча закрывал глаза. Он сжал челюсти и прикусил язык, словно пытаясь найти утешение в металлическом привкусе. Чего ты хочешь от меня? Он спрашивал пустой воздух, глаза, которые находил в каждой тени, и Путешественника, дремлющего где-то под палубой. Что это за шутка такая? Потому что это все, что он мог сказать, несмотря на свое непринятие реальности — шутка, сыгранная над ним богами. Прекрасно, сказал бы он. Если вы хотите, чтобы я сыграл эту роль, то так тому и быть. Он рано овладел навыком бесшумной ходьбы — эти, казалось бы, незначительные умения были необходимы, когда дело заходило о выживании. Он спустился под палубу и прошел мимо множества коек-гамаков, установленных для членов экипажа, пока не заметил белые волосы, выглядывающие из-под укрытия из одеял. Кадзуха мирно спал, его растрепанные волосы бесцельно обрамляли закрытые глаза и нежно приоткрытые губы. В таком состоянии он выглядел уязвимым. Скарамучча почувствовал, как у него подергиваются пальцы, как будто слабость, которую Кадзуха с таким удовольствием демонстрировал, была насмешкой над смертью его предков. Вот как убивают людей. Они теряют бдительность всего на мгновение, и в этот момент у них крадут жизни. Скарамучча стиснул зубы. Вот как он умер. Доверие. Слабость. Скарамучча хотел показать ему это. Он хотел крепче обхватить руками шею этого человека и рассказать ему историю его предков; он хотел разрушить этот фасад непогрешимости, увековеченный беззаветным доверием Кадзухи к своим товарищам. Кадзуха в этот момент был воплощением всего, что презирал Скарамучча. Это то, что ты хотел, чтобы я увидел? Мысленно спросил Скарамучча Путешественника. Скарамучча вспомнил последнего ребенка Нивы, которого пощадил острием своего клинка. Его сходству с отцом недоставало красной пряди, и Скарамучча видел движение мира вперед, забывая о самом существовании рода Хисахидэ. Но, каким-то образом, несмотря ни на что, Хисахидэ выстоял. Кадзуха живет благодаря этому мальчику, сказал себе Скарамучча. Этот человек обречен умереть и разделить участь всех смертных — но, тем не менее, он жив. Скарамучча почувствовал, как его лицо вспыхнуло от какой-то какофонии эмоций, состоящей из иррационального гнева и горя, в котором он настолько долго отказывал себе, что оно превратилось в горькую обиду. Его руки поднялись, нависая над шеей Кадзухи. Я мог бы вычеркнуть тебя из истории этого мира. Я могу освободиться от твоего лица, от твоей неизбежной памяти. Наконец-то я могу освободиться от тебя. Затем, когда тысячи мыслей закружились и прорвались сквозь Скарамуччу, Кадзуха пошевелился. Он поерзал в гамаке, бормоча что-то неразборчивое и плотнее натягивая одеяло на себя, прежде чем снова затихнуть. Но я никогда не смог бы забыть тебя. Не важно, как сильно я хотел бы это сделать. Скарамучча расслабился, его тело ослабло от поражения. Нерешительно он убрал волосы, упавшие Кадзухе на глаза, и осмотрел красную прядь, настоящую и неоспоримую. Скарамучча медленно отстранился, его пальцы коснулись щеки Кадзухи, как будто простое прикосновение могло вернуть его в те времена, когда все было хорошо. Я нехороший человек. С тех пор как ты ушел, я стал только хуже. Лучше бы я никогда тебя не встречал. И все же мы встретились. Я ненавижу тебя самой искренней частью своего сердца, если от него вообще ещё что-то осталось. И все же я все еще скучаю по тебе. Убегая до того, как проснулся Кадзуха, Скарамучча подумал про себя: Мертвые не могут видеть меня сейчас, но, возможно, это судьба говорит от твоего имени. Хотел бы я верить, что, где бы ты ни был в бестелесной концепции смерти, ты помнишь меня так же сильно, как я помню тебя. Я надеюсь, ты оплакиваешь того человека, которым я стал. Я надеюсь, ты никогда не отпустишь меня.

***

Вскоре после этого забрезжил рассвет и моряки пробудились ото сна, чтобы вернуться к своим обязанностям. Утро выдалось холодное, без того тепла, что царило над гаванью Ли Юэ. Многие во время еды кутались в одеяла или гордо демонстрировали свои покрасневшие мышцы, стараясь разогнать кровь. Море волновалось в гармонии, фоновый шум волн выходил на передний план среди утренней тишины. Кадзуха размял мышцы, затекшие в гамаке, и направился в "Воронье гнездо", чтобы избежать утренних обязанностей и продолжить просмотр вчерашнего сна. — Помните, мы направляемся в Инадзуму! Путешествие будет долгим, но нет ничего такого, чего бы вы все не видели, — крикнула капитан Бэй Доу снизу, прежде чем распределить обязанности, начиная от ремонта и заканчивая дежурством в столовой. — Хотя шторма вокруг Инадзумы больше нет, мы все еще можем время от времени сталкиваться с одним-двумя трудными участками. Однако не позволяйте нервам взять над вами верх. Сумев незамеченным взобраться на грот-мачту, Кадзуха устроился в "вороньем гнезде" только для того, чтобы быть немедленно встреченным неким предвестником Фатуи. Увидев Кадзуху, Скарамучча цыкнул. — Чего ты хочешь? Я больше не буду заниматься никакой гребаной работой. Кадзуха уставился на него, удивленный тем, что вообще увидел кого-то наверху в такую рань. Поднявшись, он ответил: —Это всего лишь мое место для сна... — И переполз на противоположную сторону гнезда, чтобы лечь подальше от Скарамуччи. После такого смелого игнорирования со стороны Кадзухи, Скарамучча стал еще более раздраженным. — Я получил твои дурацкие цветы. Лотосы, серьёзно? Что, черт возьми, ты пытаешься этим сказать? — продолжил он, просто находя оскорбления, чтобы спровоцировать Кадзуху признать его существование. Для Скарамуччи это было лучше, чем ничего. Кадзуха даже не повернулся к нему лицом. Закутанный в свой шарф, он ответил: — Для некоторых людей они означают возрождение. Я знаю это, хотел сказать Скарамучча. Лотосы были нарисованы по всей его одежде — на шляпе, вуали. “Возрождение” для него было началом его собственного конца — это была искра, которая разожгла пламя погребального костра и испепелила его прежнее "я"; лотос был символом духовного откровения и одновременной смерти его эго; это был прекрасный цветок, пьедестал богов, но у Скарамуччи он приятных ассоциаций не вызывал. Вместо “освобождения”, в котором он так отчаянно нуждался, это была “жертва”. По иронии судьбы, он, монстр, выжил, чтобы позволить этой ушедшей невинности “высвободиться” среди кармического пламени. — Ведь ты на пути к исправлению, — закончил Кадзуха, низкий голос случайно придал серьезности его словам, — Я подумал, что это может быть формой поддержки. — Для такого, как я, нет никаких исправлений, — отрезал Скарамучча. Костяшки его пальцев, вцепившихся в перила, побелели. Он отвернулся от Кадзухи и уставился в сторону Инадзумы. — Эта судьба была уготована мне, и я всего лишь подчинился ей. — И теперь ты должен погибнуть, даже если у тебя есть выбор? — Спросил Кадзуха. — Тебе не нужно умирать из-за своего собственного мнимого уродства. Ты умираешь от желания доказать безразличной аудитории, что она неправа, или умираешь из-за собственного упрямства? — Вера в собственное будущее не изменит того, кто я есть, преступления, которые делают меня монстром, мосты, которые я давно сжег, чтобы стать им. — Ты — это только та кровавая история, которой ты себя ограничиваешь. — Кадзуха, наконец, сел. — Мертвым, твоим жертвам, наплевать на то, что делают живые. Скарамучча чувствовал на себе его пристальный взгляд; ему казалось, что пламя печи Татарасуны обжигает его затылок. — А выжившие? — Они прощают тебя. Скарамучча судорожно вздохнул. В отличие от дыхания Кадзухи, его дыхание не оставляло следов на холодном воздухе. Его телу недоставало тепла, столь характерного для человеческих тел. — ...Вероятно, по крайней мере... — пробормотал Кадзуха. — Все это имеет смысл, — начал Скарамучча после минутного молчания. Ужасный, кошмарный смысл. — Твой несносный характер и отвратительная улыбка. — И твои волосы тоже. Все напоминало о нем. Кадзуха встал, кутаясь в одеяло. Он не был уверен, что Скарамучча имел в виду, но все равно съязвил в ответ. — Я не иду ни в какое сравнение с твоей. Скарамучча фыркнул. — Я даже не улыбаюсь. — Он хихикнул, нахмурив брови. — По крайней мере, я не ошиваюсь с кучкой отверженных. — Возможно, тебе не хватает телосложения, но ты все еще часть команды. — Кадзуха улыбнулся ему. — Нет, — сказал Скарамучча, — ты понятия не имеешь, кто я такой. Кадзуха отвернулся от него, чтобы посмотреть на горизонт и пробивающееся сквозь него солнце. — Полагаю, ты прав. Тебе холодно? — Этот маленький незначительный акт человечности ощущается как гвоздь в груди Скарамуччи. — На меня холод не действует, — ответил Скарамучча. Его кукольное тело было создано без смертных ограничений в виде плоти и крови. Различия между ними двумя были фундаментальными. Судьба распорядилась так, что ни один человек не смог бы понять его. Кадзуха помолчал, обдумывая свой ответ. — Но ты ведь чувствуешь его? Скарамучча подумал о бесчисленных зимних ночах, проведенных под небом Снежной — он подумал о том, что значил для него холод, опустошение, отчаяние, проклятие смерти, которое он, казалось, нес, как жертвенная кукла. — Что я только что тебе сказал? — Что на тебя холод не действует, — ответил Кадзуха. — Холод может быть безразличен человеку точно так же, как великий генерал может быть нечувствителен к смерти. Но это не значит, что он этого не видит. — Конечно, я чувствую температуру. Я просто приучил себя не ограничиваться определенными способностями, которыми обладало бы твое смертное тело. — Ммм, — промурлыкал Кадзуха, его волосы развевались на легком ветерке. На его щеках проступил румянец, и в холодном воздухе появилось его теплое дыхание. — Мне нравится этот ответ. Тебе он подходит. Скарамучча цыкнул. — Не веди себя так, будто ты, черт возьми, меня знаешь. — О... — выдавил Кадзуха, кутая подбородок в шарф и защищая шею от холода. — Прости. Скарамучча бросил на него кислый взгляд краем глаза, прежде чем отойти, чтобы создать между ними дистанцию. Воцарилось еще одно мучительно неловкое молчание. Кадзуха не счел нужным говорить, а Скарамучче ничего не приходило в голову, кроме новых оскорблений. Поэтому Скарамучча решил понаблюдать за Кадзухой, поскольку тот казался погруженным в раздумья. Кадзуха выглядел умиротворенно. Отдаленно он напоминал дружелюбие его предка — хотя, в то время как Хисахидэ был одним из высших руководителей кузницы, Кадзуха был воплощением мягкости. Чудесным образом ему удалось вывести Скарамуччу из себя. Скарамучча пытался найти в поведении Кадзухи что-то, что можно было бы возненавидеть, и впоследствии потерпел неудачу, что только усугубило его разочарование. Тем временем Кадзухе просто показалось, что у Скарамуччи дернулась губа или глаз, казалось, нахмуриться еще сильнее было просто невозможно. Кадзуха догадывался, что Скарамучча его недолюбливал, но решил просто назвать это особенностью характера — что было бы правдой, если бы не тот факт, что Скарамучча действительно ненавидел его из-за подавляемого горя. Всякий раз, когда Скарамучча смотрел на него, это пожирающее чувство появлялось у него в плечах и крепче сжимало золотое украшение вокруг его шеи. Всякий раз, когда он смотрел на Кадзуху, то видел молодого человека, у которого из-за него отняли все. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что причина, по которой Кадзуха оказался на этом корабле, окруженный людьми другой нации и отчужденный от своей родины, была в нем. Но хуже всего было то, что Скарамучча был уверен в одном: если бы он признался, что был причиной всего этого, Кадзуха простил бы его. Кадзуха мог бы посмотреть на него этими усталыми глазами, его едва заметная улыбка проявлялась бы только в приподнятых щеках, и он простил бы его. По какой-то причине мысль о прощении — мысль о том, что ему не нужно сжигать все эти мосты только для того, чтобы вернуть себе уверенность в собственной непоправимости — была хуже, чем столетия боли, которые он был вынужден терпеть. У Скарамуччи никогда не было возможности ощутить такой комфорт, поэтому то, что он получил его сейчас, спустя столетия нужды в нем, казалось ему насмешкой. Предвестник подумал о лотосе, увядающем, с опадающими один за другим лепестками, который лежал у него на столе. Он тащился вперед, навстречу смерти, заявляя, что бросает вызов судьбе как символ “возрождения”, но одновременно подчиняясь ей. Ты утверждаешь, что убиваешь в себе слабость, но что ты делаешь, кроме как позволяешь страху перед этой неуверенностью контролировать каждое твое действие, думая, что это твой собственный выбор? Было ли это чем-то, что, как он представлял, Кадзуха скажет ему сейчас, или чем-то, что он слышал в том своем бесконечно далеком прошлом? Сожги этот старый мир ради меня. Когда Скарамучча думал о перерождении, ему вспоминалась боль. Его грудь вспыхнула от дискомфорта — это было знакомое жжение, напоминающее о том, что его тело отвергло Гнозис. Скорее, Гнозис отверг его. Все, что он когда-либо пытался доказать в своей жизни, было ложью. Его усилия были тщетны, и в конце концов он остался тем же жалким мальчиком, каким был вначале. Он заставлял свое тело принять его; он вливал эссенцию мертвых богов в свою кровь, отдавал все силы плану Доктора, но ничто не изменило этот факт. Только осознав этот абсолютный провал, Скарамучча смог начать принимать его. Раньше он никогда не мирился со своими обстоятельствами — именно такое мышление поддерживало его в живых так долго. Он дрался, как голодный пес, никогда не сдаваясь, и его выживание доказывало, что это работало. Но, увидев себя на незнакомом корабле, окруженным смертными, испытывающими чувство товарищества, и плывущим к стране, которую он когда-то называл домом, Скарамучча задался вопросом, есть ли в этом мире место и для него. Он отказал себе в этой снисходительной надежде — он не позволил бы себе размякнуть из-за недостижимых мечтаний и перспектив комфорта. Он покрыл свое сердце листами металла, изготовленными руками, которые стремились убить богов, и осквернил свое некогда божественное тело. Это были мосты, которые он сжег, радуясь выбранной им роли злодея. У такого монстра, как я, нет будущего.

Многие слепы к будущему, которое ждет их впереди, но когда они спотыкаются в темноте, это не значит, что у них его нет. Следовательно, спотыкайся. Прими неопределенность; прими неизвестное. Не позволяй никому узнать твою личность, потому что это не отражает того, кто ты есть на самом деле: добрый мальчик с таким милым сердцем.

— Я ухожу, — заявил Скарамучча, в очередной раз отвергая наступление перемен и возвращаясь к мучительному комфорту привычности. Подобно раненой собаке, забившейся обратно в свою берлогу из рухнувшего дерева, где когда-то стоял дом, он спустился обратно на главную палубу. Кадзуха непонимающе смотрел ему вслед, сбитый с толку внезапным отвращением Скарамуччи к его присутствию. — ...Увидимся, — сказал он.

***

— ЧЕРТ!! — Скарамучча, вернувшись в уединение своей комнаты для гостей, закричал и ударил кулаком по стене. — Хм? Из-за чего ты ноешь на этот раз? — Паймон застонала, выбираясь из-под руки Путешественника, которого она обнимала во сне, как мягкую игрушку. — Вы... — начал Скарамучча, скрывая свои эмоции под нахмуренными бровями. Он даже понизил голос, чтобы его не услышали снаружи, — ...Вы спланировали это, не так ли? Паймон протерла глаза, — Спланировали что? — Этот гребаный... — Скарамучча прикусил губу, пытаясь найти слова, чтобы выразить свои мысли, несмотря на охватившее его разочарование. Его глаза обшарили стены и пробежались по двум другим лицам, ища, где бы дать выход своему гневу, и расхаживая взад-вперед в своем беспокойстве. — Тот самый… самурай! — Кадзуха?.. — сонно проворчала она. — Красная прядь, нежное личико? Мертвый друг? Мертвый клан? — Мертв... что? Нет— да, Кадзуха, как скажешь. Что, черт возьми, с ним не так? Паймон прищурилась, глядя на него. — На удивление, очень много. Тебе придется быть конкретным. — Он такой...! — Скарамучча прижал большой палец к виску. — Сильный? Хорошенький? Великолепный? Стойкий? Красивый? — Паймон перечисляла слова. — Да ладно, я пытаюсь предложить тебе несколько вариантов. — Раздражающий. — Что ж, это уже что-то. Скарамучча расхаживал по комнате. — Он просто игнорирует все, что я говорю, и даже не смотрит на меня, когда я с ним разговариваю. Он просто говорит эту— эту тупую философскую чушь и притворяется, что может понять, кто я такой. Путешественник, наконец проснувшийся, подписал — Он многое потерял в своей жизни. В какой-то степени он может. — Он прежде всего смертный. Он ничего не знает. Между ним и мной лиги и столетия, и ему это известно. — Тебе просто необходимо поймать его в нужном настроении. Я думаю, хорошая выпивка раскрывает ту его часть, которая раньше была чем-то вроде древнего бога. — Не мог бы ты просто заткнуться? Будь серьезен хоть на секунду! Мне все равно, какой он пьяный— — ...Вообще-то, ты мог бы. Он довольно ласковый— — КАК Я УЖЕ ГОВОРИЛ, — повысил голос Скарамучча, — мне все равно, какой он. Что именно ты пытаешься доказать? Я понял. Я убил его семью. Я разрушил его жизнь. Я что, должен сочувствовать этому бездомному идиоту, которого встретил два дня назад? Нет, ты же не хочешь, чтобы я восхищался им? Просто за то, что он бросил вызов моей матери? — Я думаю, кто-то немного помешан. — Я не помешан. — Скарамучча вскипел. — На этом корабле нечего делать. Во всяком случае, я мог бы найти большее искупление в том, чтобы избивать его до бесчувствия каждый день. — На самом деле, ему это могло бы понравиться, — указал Путешественник. На лице Скарамуччи отразилось отвращение. — Я забираю свои слова обратно. Я выброшу вас всех за борт. — Паймон умеет летать! — Бросила она вызов. — Тогда я прикреплю якорь к твоим ногам и буду смотреть, как ты тонешь, — прорычал Скарамучча. — Я не поддамся на эту жалкую попытку... на попытку вызвать во мне какой-то вид самоанализа. Не обращая внимания на его истерику, Путешественник снова заснул, зная, что это только больше разозлит его. — К черту все это, — сказал Скарамучча и собрал лепестки лотоса, которые осыпались ночью, положив их в карман с намерением в конце концов выбросить. Он вышел из комнаты для гостей, не сказав больше ни слова.

***

Рожденный в красных опавших листьях и убитый в огне, Восставшая из пепла окровавленная сакура, Кадзуха размышлял, развалившись вдоль горизонтальных опор мачты. — Эй! — крикнула Бэй Доу снизу. — Не думай, что я тебя не вижу, пацан! Пораженный Кадзуха спас себя от падения быстрым использованием анемо, удерживающего его равновесие. Посмотрев вниз, он встретился взглядом со своим капитаном, ее единственный глаз пронзал его насквозь. — Только не говори мне, что снова отлыниваешь от работы, сочиняя стихи! Для самурая ты, конечно, любишь расслабиться! — с любовью отчитала она. — Если ты там, наверху, то мог бы с таким же успехом починить кое-что из оснастки! Кадзуха вздохнул про себя. — Да, капитан! — Что ты сказал? — закричала она. — Да, капитан! — Что? Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ! Кадзуха уже открыл рот, чтобы закричать в ответ, но быстро сдался, просто помахав, чтобы показать, что понял. Капитан Бэй Доу, конечно, могла повысить голос, но даже величайшие моряки не были застрахованы от последствий потери слуха. Кадзуха посмотрел поверх мачт Алькора, хотя его взгляд уловил темные тучи, маячившие вдалеке. Учитывая их направление, они едва избежали бы шторма, но для Кадзухи это было скорее предзнаменованием. По большей части это был легкий день. Он занимался такелажем в соответствии с просьбами Бэй Доу, хотя и был отвлечен появляющимися идеями о новых поэтических строках. Когда на Алькоре происходило что-то новое, Кадзуха, как правило, не возражал. Люди могли приходить и уходить, но он привык к ощущению новых лиц или мест для посещения. Хотя в данном случае — с появлением Скарамуччи — оно задержалась в его мыслях, как вдохновляющая муза. Поначалу это была естественная интрига, связанная с эстетической красотой этого человека, но постепенно она превратилась в глубоко укоренившееся любопытство к прошлому Скарамуччи. Кадзуха хотел узнать его получше; он хотел узнать его так же, как ученый стремится познать окружающий мир. Казалось, это был естественный инстинкт его смертного существования — он хотел поклоняться ему, как верующий поклонялся бы своему единственному богу, за исключением методичной, атеистической манеры. Хотя такое чувство напомнило ему о восхищении его дорогого друга Сёгун Райден, он не мог представить, что пожертвует собственной жизнью ради Скарамуччи. Конечно, он все еще был разыскиваемым преступником, не проявлявшим никаких признаков раскаяния. Собственные моральные принципы Кадзухи не позволили бы ему боготворить кого-то до такой степени. Следовательно, Кадзуха привлечет его к ответственности от имени всех жертв, которые не смогли этого сделать — особенно тех, кто так и не дожил до этого. А вот и он, отметил Кадзуха, наблюдая, как Скарамучча спускается по трапу корабля. Кадзуха лежал вдоль мачты, подперев подбородок рукой. Скарамучча, казалось, что-то искал. Его глаза оглядели главную палубу, и брови нахмурились. Затем он поднял глаза — прямо на Кадзуху. Кадзуха был уверен, что этот злобный взгляд является лишь последствием долгого пребывания в Фатуи; для кого-то вроде Скарамуччи запугивание было самым важным аспектом его имиджа. Когда Скарамучча оторвал взгляд от Кадзухи, он заметно разозлился и, развернувшись, зашагал обратно под палубу. Кадзуха, восприняв это как предлог, чтобы не ходить на работу, спустился с мачт и поспешил за юношей с растущим любопытством. Следить за Скарамуччей было легко. От него исходила интенсивная аура чего-то потустороннего, божественная энергия, подчеркнутая множеством эмоций — и, что самое характерное, привкус коррозии и мертвых богов. Кадзуха раньше узнавал это только в двух местах: на ступенях Тенсюкаку, когда он блокировал Мусо но Хитотачи Сёгун Райден, и у могил на берегу океана для тех, кто умер из-за глаз порчи. Кроме того, Кадзуха мог поклясться, что Скарамучча пользовался какими-то иностранными духами. Это было особенно отчетливо ощущаемо носом Кадзухи из-за отвратительных матросских казарм, через которые он проходил. Он был удивлен, что кто-то может поддерживать приятный запах среди людей, которые не моются неделями кряду. Погруженный в свои собственные мысли о запахе Скарамуччи, Кадзуха остановился, чтобы понять, куда шел Скарамучча. Тот самый Лазарь? Нахмурившись, он удивился про себя. Никто не забирается так глубоко внутрь корабля, даже члены экипажа. Там нет ничего, кроме припасов и тюремных камер, которыми мы почти не пользуемся. Куда он идет? Нейроны сработали моментально, Кадзуха почувствовал, как его тело развернулось и отреагировало прежде, чем его разум смог полностью осмыслить сложившуюся ситуацию. Почувствовав засаду еще до того, как это произошло, его тело действовало само по себе. Рука самурая обхватила запястье Скарамуччи и прижала тело юноши к одной из ближайших стен. — Черт бы тебя побрал, Каэдехара, может успокоишься? — Скарамучча пытался вырываться из хватки Кадзухи. — Что ты здесь делаешь, внизу? — сказал Кадзуха низким голосом и настороженно. — Я не обязан тебе ничего отвечать, ты сам последовал за мной сюда. Кадзуха прищурился и сильнее прижал руку Скарамуччи к спине. — Разве это хорошее объяснение? Скарамучча застонал, — Мне скучно. Мне нечего делать на этом забытом богом корабле. — И как я могу в это поверить? — Кадзуха просканировал Лазарь в поисках чего-нибудь компрометирующего. — Тогда не верь. Мне все равно, веришь ты мне или нет. Когда Кадзуха почувствовал, как электрический ток пробежал по коже Скарамуччи, он отскочил в сторону и восстановил дистанцию между ними двумя. — Просто убери от меня свои грязные лапы, — продолжил Скарамучча. В животе у Кадзухи что-то перевернулось. Кадзуха вздохнул и положил руку на рукоять своего меча, просто в качестве меры предосторожности и предупреждения. — Я обязан убедиться, что ты ничего не планируешь на время вашего пребывания. — Присматривать за мной и зацикливаться на каждой мелочи, которую я делаю — не одно и то же, — парировал Скарамучча. — Скажи мне, почему ты, самопровозглашенный преступник, считаешь, что позволять своим действиям оставаться безнаказанными — хорошая идея. Скарамучча фыркнул, — Говорит обладатель анемо. Что случилось со свободой, а? Твой глупый маленький бог и его невежественный идеал о том, как устроен мир. Ты веришь, что я исправлюсь, если ты будешь все время держать меня под каблуком? Я бы тоже расстроился, если бы со мной так строго обращались, подумал Кадзуха, но Скарамучча так говорит, только чтоб подействовать мне на нервы. — Ты и твои уродливые волосы. Ты их тоже покрасил? Соперничаешь за то единственное, что отличает тебя от других? Видит бог, ты, вероятно, такой же забывчивый, как и все остальные в этой команде. Лицо Кадзухи вытянулось, растерянность сменила его серьезность. — Боги, как же противно. Я слышал, что быки ненавидят красный цвет, но я никогда не знал, что такое явление может наблюдаться у людей, удивился Кадзуха. Не в силах спровоцировать Кадзуху, Скарамучча нахмурился. — Просто будь хорошим мальчиком самураем и иди найди себе какое-нибудь развлечение с мечом. — Что тебя так злит? — Хм? Говори, как нормальный человек. — Ну, ты просто оставляешь меня решать проблему, о которой я даже не догадываюсь. Я не сделал тебе ничего плохого, так какие же угрызения совести у тебя остались по отношению ко мне? — Ты раздражаешь. — Если подействовать тебе на нервы так легко, тогда мне почти жаль твоих коллег-террористов. Прежде чем Скарамучча успел ответить, он продолжил: — Я хотел бы прекратить этот спор. Хотя я остаюсь в значительной степени неизвестен этому, я не ожидаю, что ты избавишься от упрямства, которое мешает тебе просто быть честным в своих чувствах. Скарамучча вытаращил глаза, — Чувства. Я бог, создавший себя сам, и ты думаешь, что меня волнует какой-то смертный? Кадзуха сохранял спокойствие, настаивая на своем ответе. Единственным ответом, который он дал, было обнажение своего меча. Скарамучча рассмеялся. — Знаешь что? Ладно. Я уничтожу тебя, засранец. Скарамучча был в невыгодном положении, но он знал это. Уединение в тихом уголке лодки непреднамеренно поставило его в ситуацию ближнего боя, что было не самой сильной его стороной. Несмотря на это, он вошел внутрь с уверенностью, что сможет взять человека со связанными руками и закрытыми глазами. Он вызвал электро, текущее по его венам, как реки по тысячелетним каньонам. Они принадлежали этому месту, поскольку каньоны были образованы течением рек, но сухая земля не была для этого приспособлена. Щебень и грязь оседали, навсегда оставляя все более глубокие шрамы. Они окрасили его кожу красным, разрывая кровеносные сосуды, словно пылающие лесные пожары, пронизывающие нежный лес. Тем не менее, Скарамучча не ощущал боль, только как легкое покалывание. Либо его тело настолько оцепенело от глаза порчи, либо он привык воспринимать боль как еще один выброс адреналина. Возможно, боль просто служила своей первоначальной биологической цели: напоминать ему, что он жив, а в этот момент мало что оставалось. Глаза Кадзухи горели каким-то врожденным, первобытным желанием, заложенным глубже, чем его собственные знания о себе. Его пальцы чесались от желания засвидетельствовать Скарамуччу, как будто он стоял под оловянными канделябрами и слушал проповедь, произносимую с частотой, недоступной его смертным ушам. Шагнув вперед, он призвал анемо, разнося его по всему Лазарю. Когда Скарамучча уклонился, Кадзуха уперся ногами в стену, чтобы перенаправить себя на середину траектории. Скарамучча провел лезвиями электро по секущимся кончикам волос Кадзухи, этим он вложил в них всю ярость, которую накопил за долгие годы, а ему было чем ее разжечь. Деревянные полоски шрапнели разлетелись по комнате в доказательство могущества Скарамуччи. Коробки разлетелись вдребезги; неиспользованные припасы были разбросаны по влажному полу. По мере того, как сопутствующий ущерб накапливался с возрастающей разницей в его успешных ударах по Кадзухе, красный цвет в видении Скарамуччи гноился, как попавший в ловушку пар: нарастал все больше и больше. — Стой спокойно. Удивительно, но Кадзуха послушался. Его движение остановилось, и он твердо уперся ногами в землю. Скарамучча подозрительно посмотрел на него и остановился лишь на мгновение, чтобы сообразить, что за шутку сыграл с ним самурай. Если верующие создают бога, то божественный гнев этого бога так же силен, как вера их единственного последователя. Кадзуха успокоил свое тело и прислушался к быстрым колебаниям анемо в воздухе вокруг них. Атаки Скарамуччи посылали волны энергии по воздуху, как капли дождя, ударяющиеся о поверхность пруда. Для сравнения, Кадзуха представил себе лист, падающий вниз и практически не оказывающий никакого воздействия. Вера. Вот и все, из-за чего это была битва. Ты, чудовищное божество, создавшее свое собственное святилище, и я, смертный, не имеющий бога, который бы меня любил. Ты сказал мне, что увидеть тебя в мои последние минуты сделало бы мою смерть честью. Теперь я верю в эту идею— Несмотря на тот факт, что я не планирую умирать в ближайшее время. Кадзуха воззвал к анемо, которое так старательно защищало его в течение многих лет апатии. Ветры, свобода, которое оно воплощало, служили ему как философия, в которую он мог верить так же сильно, как в бога. Если никто не поддержит его, то это всегда сделает случайный ветерок. Кадзуха затем обнажил свой меч, закрыл глаза и полностью, безоговорочно доверился ветрам, которые защищали его таким образом. В ответ на любовь проявились ветры и объединились в бушующие штормы, затвердевшие в форме лезвия. Возможно, это была демонстрация, чтобы донести какую-то мысль до Скарамуччи; возможно, это была просто самозащита. Тем не менее, Кадзуха расщепил нацеленные на него голодные электро лезвия и перенаправил каждую половину в несущественных направлениях, услышав, как они врезались в деревянное чрево корабля и раскололи его. Кровь закапала ему в глаз, в воздухе пронеслись разряды молний и рассекли уголок его брови. — Почему бы тебе не отступить? — сказал Скарамучча, видя, что Кадзуха отвечает ему укоризненным взглядом только одним глазом. — Мне ничто не мешает убить тебя здесь. — Я буду упорствовать, пока остатки твоей ярости не иссякнут, — ответил Кадзуха и встал в другую стойку. Губы Скарамуччи сжались в тонкую линию. — Даже если бы я остался здесь, проклиная твой труп еще полтора века, костер во мне все равно горел бы. Я — непостижимый ужас, который не в силах постичь твой смертный разум. Рука, омраченная угасающим пламенем глаза бога, дернулась, словно по рефлексу. Кадзуха на мгновение подумал, что это из-за остатков электро в воздухе, но когда он сосредоточился на своих ощущениях, то не обнаружил ничего, кроме сырого запаха морской воды. Затем самурай понял, что это был не первый раз, когда он проходил через огонь — и, возможно, тот момент много лет назад не был последним. — Что здесь происходит? — Бэй Доу ворвалась в дверь Лазаря с клеймором в руке. — Вы двое разговариваете как необузданный скот на метамфетамине. Путешественник протиснулся сквозь дверь и Бэй Доу. Он сразу же заметил кровь, стекающую из глаза Кадзухи, и повернулись к Скарамучче, сердито указывая на него без использования каких-либо слов. — Он первый начал, — сказал Скарамучча и поднял руки, доказывая, что он безоружен. Затем Путешественник бросил что-то похожее на пакет прямо ему в лицо, сбив его с ног. Кадзуха, хотя и не мог видеть так хорошо, заметил, что этого удара было недостаточно, чтобы лишить кого-то сознания — скорее казалось, что воздух вокруг него наполнился пылью и погрузил предвестника в сон. — Я в порядке, — объяснил Кадзуха. Вместо того чтобы заняться своей раной или обратиться к своему капитану, он осмотрел распростертое тело Скарамуччи после того, как пыль рассеялась. Верный гипотезе Кадзухи, Скарамучча всего лишь спал. — Не дыши этим! — предупредила Паймон и подлетела, чтобы забрать сумку и затянуть ее шнурок. Кадзуха, вытирая кровь со своего глаза, спросил: — Что это? — Просто удобная вещица, которую мы получили от Дендро архонта на случай, если Скарамучча что-нибудь задумает. Одного легкого дуновения достаточно, чтобы погрузить зверя в спячку! Кадзуха сделал шаг назад. — И ты швырнула в него целую сумку? — Ну... — попыталась объяснить Паймон. — Видишь ли, он вроде как хорош в пробуждении— — Ты м-ублюдок.. — сказал Скарамучча, изо всех сил пытаясь приподняться трясущимися руками, его тело все еще не реагировало. Путешественник бросился к нему, схватил за волосы и посыпал еще большим количеством зеленого порошка. Глаза Скарамуччи потускнели, и он рухнул как подкошенный. — О, боже. — Кадзуха кашлянул. — Я когда-нибудь говорил тебе, какой ты замечательный товарищ и искатель приключений? — Мы поклялись никогда не использовать это ни на ком, кроме Скарамуччи, так что не волнуйся, — показал Путешественник. Кадзуха вздохнул с облегчением. — Ты читаешь меня, как открытую книгу. Бэй Доу разрешала конфликт за пределами Лазаря, поскольку люди собрались из любопытства. Кадзуха и не подозревал, что все на корабле слышали их перепалку и чувствовали, как корабль раскачивается от атак Скарамуччи. — Это может показаться довольно странной просьбой... Но могу я проводить его в его комнату? — спросил Кадзуха, имея в виду Скарамуччу. Путешественник кивнул. Паймон, отвечая за него, сказала: — Развлекайся, чем меньше мы будем иметь дел с этим парнем, тем лучше! Обхватив Скарамуччу руками, Кадзуха прижал его к груди. — Ах, если это возможно… У вас есть бинты, которыми я мог бы воспользоваться? Путешественник кивнул и вытащил рулон марли, казалось бы, из ниоткуда. Кадзуха, из-за занятых рук, сделал неловкий жест, чтобы Путешественник положил его на колени Скарамучче. Он ласково улыбнулся им в знак благодарности. — Ты в порядке, пацан? — сказала Бэй Доу, когда Кадзуха собрался уходить. — Ты же не собираешься носить повязку на глазу, как я, в таком юном возрасте, верно? — Ах, нет. Это всего лишь поверхностная рана, — с улыбкой успокоил ее Кадзуха. Несмотря на его слова, из рваной раны сочилось значительное количество крови. К счастью, его тело стало терпимым к такого рода несмертельным ранам. Глядя на Скарамуччу сверху вниз, Кадзуха понял в то утро только одну вещь: если что-то и доказывало божественность Скарамуччи больше всего, так это не его абсолютная сила, с которой не сравнится даже самый сильный смертный — это была его красота.