О рыбах и волках.

У Судьи тоже случаются выходные. Представляете? Конечно же, нет. Откуда вам знать, что у Невиллета под сутаной — хотя и не священник вовсе — живое сердце. Оно бьется в уставшем теле немного чаще, чем нужно. Никто из вас, жителей Фонтейна, ни сном, ни духом о том, как он справляется со стрессом. И что у него вообще понятие «стресс» существует. Вы ничего не знаете! И винить вас в этом нельзя, ведь Невиллет — не просто закрытая книга, а запечатанный тайной некролог. Такой никому не прочитать, если, конечно, вы не рождены гением и полиглотом. Такой попросту некому прочитать, потому что нет больше рожденных из воды и желания — истинных драконов глубин — как он. Из рода людского едва ли кто-то поймет Невиллета. А сородичей у него не осталось. Или никогда не было. Память в Фонтейне всех нынче подводит. Но Ризли все же что-то удается уловить. Не предложения, но отдельные слова, которые складываются в неумелую мысль о том, что Судья устал. Это написано не на лбу, конечно, но усталость обрамляет его светлые глаза темнотой, пачкает спину, искривив осанку Невиллета, прячется в мятых складках его одежды, когда следовало бы следить за внешним видом, и портит укладку, разбросав пряди по лицу. Исхудалое, оно, своего рода, тоже страница книги, рассказывающая о том, что тот чем-то обременен, а поделиться ни с кем не может. К горлу Ризли подкатывает гнев и раздражение, когда он наблюдает со стороны за Судьей, ожидающим заказа в неприметном кафе. Черт знает где, на окраине. Однажды они тут уже пили кофе — Смотритель вспоминает по запаху зерен, — и теперь Судья сидит, потупив взгляд в столешницу. Негатив Ризли вызван тем, что Невиллет старается придать себе безучастный вид, но уши его сдают. Они слегка дергаются на каждый проходящий шаг. Он, черт возьми, ждет кого-то. Хотя упрямо делает вид, что никто ему здесь не нужен. С губ падает вздох. Глаз Бога заменяет Ризли зрительный аппарат, но через крио смотреть иногда неудобно: откат не своевременный, а картинка чересчур монохромная. Мужчина не знает, какого точно цвета глаза у Невиллета или насколько бледная у него кожа, но в таком положении остается довольствоваться ледяным контуром, похожим на проволоку. И отмалчиваться от голоса Судьи, в котором сквозит желчь: — И снова вы почтили меня своей компанией, Смотритель, — Невилетт пытается оставаться хмурым. — Неужели я теперь подозреваемый или преступник? Вы поэтому продолжаете преследовать меня? Другой причины того, что вы постоянно оказываетесь рядом, нет. Есть, вообще-то, но Ризли ее не озвучивает. Он ощупывает спинку стула и садится напротив, а подошедшему официанту бросает: — То же самое, что и мсье. Невиллет удивлен, но Смотритель сказать точно не может. Зато отчетливо слышит участившиеся сердцебиение визави. В области слуха Судья ему точно проигрывает, как бы не старался двигать ушами. Как бы ни стремился быть лучшим во всем. А вот Ризли еще немного и научится читать чужие мысли по одному дыханию. Сейчас собеседник точно думает, что Ризли зря доверяет вкусовым качествам не-человека и вообще он чересчур в себе уверен. Откуда темноволосому было знать, что Судья уже что-то заказал? За ним следили? Ризли прячет улыбку за своей громоздкой перчаткой. — Смелый выбор, но не думаю, что темный кофе и десерт без сахара вам понравится. В этом Невиллет прав: Ризли безвкусная и горькая пища ему не по вкусу. Ему по нраву умеренность. Если и пить нечто эдакое, то только чай, который по крепости сравним с хваткой преступника на прутьях камеры. Такому напитку Ризли, в отличии от заключенных, прощает все. — Хотя бы раз в жизни надо изменять себе. Но каждая встреча с Невиллетом — исключение. Каждая встреча с ним — сплошные намеки. — Мне вас не понять, Смотритель. Я всегда буду себе верен. Ну-ну. Ризли хмурится, когда вновь активирует элементальное зрение и видит абсолютно ровное лицо Судьи, состоящее из ледяной проволоки и надменности: словно карикатурная абстракция из черного и белого. А если попытаться напрячь естественное зрение, то Невиллет сплошь — комок пастельного света. Почти что ангел. Эта контрастность восприятия для Ризли очень иронична. А точнее, эта двойственность. Яблоко от яблони. Детище от Архонта. — Два черных кофе и мармелад, — оповещает официант, подкравшийся незаметно. Невиллет от резкого голоса дернулся, а вот Смотритель, уловив шаг заранее, лишь благодарно кивнул. Его рука медленно отыскала по яркому пятну кусочек десерта, и Ризли, понюхав, не смог промолчать: — И почему вы всегда лишаете мармелад сахара? Это же неразделимые понятия, — запивать такое горьким кофе мерзко, но рот Ризли не кривится и не затыкается. — Держите пост, Верховный Судья? — Отнюдь, — интонация сквозит презрением, но волчье чутье находит в этом почти детский вызов. — Просто нельзя сочетать хорошее и плохое. Это ведет к проблемам, и я стараюсь пресекать любые полумеры, как в пище, так и в работе. О, это Ризли знает отлично. — Более того, я не принуждал вас пробовать, — зачем-то добавляет Судья в свое оправдание. — Верно, — на спокойном лице Серебряного Волка появляется улыбка. — Мне лишь интересно узнать вас лучше. В конце концов, нечасто мы так с вами собираемся. За черным кофе Невиллету не спрятать дурных оттенков своей души. Ризли различает все: его негодование в дрожи пальцев по кружке, осуждение в шуршании одежды, нервозность во взмахе ресниц. Судья весь сейчас струна, натянутая меж пальцев, но еще не до предела. Оттого и играть с ним приятнее. Или на нем? Тут уж как посмотреть. — Вы пришли сами. Я с вами не собирался, — отбивается Судья. Одна его нога душит в захвате другую. Выглядит это, должно быть, изящно. Ризли многозначительно хмыкает. — Не собирались что? — Простите? — Вы не договорили, что не собирались со мной… что? Невиллет шумно вздыхает. Ризли душу готов поставить: тот думает, что его собеседник идиот. Тем не менее, попыток прервать глупую беседу не чувствуется ни в дрогнувшем контуре чужих губ, ни в шуршании пальцев по переносице. Неужели до ушей доносится смех Судьи? Перепутать этот звук с дуновением ветра может даже столь обученный страж, как Ризли, но чужая защита точно дала трещину. Значит, Верховный Судья ведется на низкие шуточки. Как ожидаемо для столь гордой и возвышенной личности. Которая притихла. Ризли откидывается на спинку стула, чтобы поудобнее окликнуть: — Судья? Они никогда не зовут друг друга по именам. Это для закрытых персон, выращенных в стране лицемерия и обмана, обыкновенная практика. В конце концов, у каждого здесь есть своя маска. Кто-то решает чужие судьбы, а кто-то их сторожит. Кто-то сидит в суде, а кто-то — в тюрьме... Но Невиллет перебивает мысль: — Прошу, прекратите называть меня по должности, — звучит сдавленно из обожженного горла. — Из ваших уст это издевательство. Да ну? В этом причина? А после добавляет, стукнув чашкой по столу сильнее, чем надо: — Я ничего с вами делать не собирался, Ризли. Честность и желание оставить последнее слово за собой появились раньше Судьи на свет и приросли к нему, как перчатки — к пальцам. Они чернее, чем пространство в крио-проекциях, кофе в наполовину остывших чашках или лохматые волосы Смотрителя. Чернее самой беспросветной ночи, когда ни один источник света нельзя уловить естественным путем. Чернее тени из вердиктов, тянущейся за каждым шагом. И Ризли сам, вообще-то, не лучше. Просто в нем как раз смешалось все плохое и хорошее. Он — то, что Судья так старается от себя отделить. И тот, к кому так отчаянно тянется. Ризли — это тот самый мармелад с сахаром. Для обычного человека, то есть, самое обычное явление. Но для Судьи — нарушение всех правил. — А я рассчитывал, что собирались, Невиллет, — откровенной улыбки визави не разделяет, но ледяная проволока в глазах Судьи намекает на некоторый запал. Почти игривость. — У нас обоих, в конце концов, выходной. И оба — друг друга — они понимают больше, чем кажется. Верно, ведь у Смотрителя тоже случаются выходные. Представляете? Конечно же, нет. Откуда вам знать, что у Ризли под цепями — хотя и не палач вовсе — живое сердце. Оно бьется в уставшем теле немного чаще, чем нужно. Никто из вас, жителей Фонтейна, ни сном, ни духом о том, как он справляется со стрессом. И что у него вообще понятие «стресс» существует. Но что-то вы теперь точно знаете.