Любой ценой

      Антон вновь подрывается с кровати еле дыша, снова чуть не задохнувшись. Кошмар. Нет, скорее это его проклятье, наказание, смертный приговор. Он клянётся, в один из дней противные щупальца снов утащат его навсегда. Туда, откуда не возвращаются, куда люди называют «билет в один конец». В один из снов припадок не даст вовремя проснуться, асфиксия возьмёт верх, и ура! Страданиям конец, верно? Или это только начало конца…        В любом случае, блондин идёт выпивать свои успокоительные, без которых, как оказалось, уже невозможно жить. С каждым разом всё ждёт, когда же заветный препарат перестанет действовать? Когда же привычное состояние «овоща» сойдёт на нет, и придётся столкнуться с кошмарами в равном бою? Видимо, точно не сегодня, ведь стоя у окна эмоции вновь начинали притупляться, а столь родная до тошноты тревога сошла на нет. Ночь, лес и всепоглощающая темнота, которая сумела пробраться в каждую самую малую щель. Лунный свет не смел пройти через ветви деревьев, дабы то, что скрывалось внутри рощи никто не смог увидеть. Хлопья снега падали стремительно быстро, грозит метель, не хотелось бы потеряться утром по пути в столь ненавистную школу. Хотя, возможно стоит поспорить. Иногда так и хочется потеряться в этом лесу, чтобы эти густые деревья закрыли тебя своими ветками, не дали в обиду, забрали с собой, чтобы тьма стала частью тебя и казалась не такой таинственной и пугающей, а самым близким другом. Уйти от проблем и тревог, что может быть лучше? Но это так эгоистично, что столь затягивающая идея уходит каждый раз на задний план, как и совсем недавняя паническая атака. Лес не пугал, а притягивал своей загадочностью, парень не боялся диких зверей или монстров с ужасающими рожицами, ведь настоящие чудовища давно обыденные и привычные. Люди страшнее любой сказки, ведь человек — это главное чудовище в этом мире.       Дверь тихо отворяется, а в проёме появляется силуэт, после чего сонный и тихий голос задаёт, казалось бы, риторический вопрос. — Опять приступ? — Оля потирает глазки, после чего съёживается от холода, парень же спешно закрывает окно, вбивая в рамку. — Который за три дня, — смотрит в последний раз на пьянящую красоту леса, переводя взгляд на сестру, — А ты не спишь чего? — Что-то они зачастили. Раньше никогда такими частыми не были, — проигнорировав вопрос, Оля подошла к брату взяв за руку, — У тебя случилось что? — Все хорошо, Оль. Просто родители ругаются часто, в школе оценки упали слегка, вот и зачастили видимо, — лапша так и падала на уши девочки, но ложь во благо уже и не ложь совсем, так? Зачем ребенку забивать голову не нужными проблемами? Сестра лишь тяжело вздохнула, не поверила. В такие моменты она так напоминает по поведению свою мать. Становиться страшно, как бы девочка не переняла все поведение матери на себя. Антону никогда бы не хотелось увидеть её такую сполна, ему бы не хотелось, чтобы такое солнце, как Оля, перестало светить. Ведь казалось, если она перестанет излучать счастье, то люди и вовсе забудут это слово. — Тош, ты всегда можешь мне рассказать, я всегда буду рядом, — девочка подняла глаза на брата, а после обняла, вкладывая в объятия всю поддержку, которую могла только дать. Захотелось заплакать, ведь до сих пор не верилось, что есть хоть кто-то, кто питает к Антону положительные чувства и любовь, — А не сплю, потому что страшно одной в комнате, ощущение будто за мной кто-то наблюдает. Я смогу сегодня с тобой переночевать? Я не буду мешать, честно, Антоша. Казалось как можно было отказать ей хоть в чем-то? Поэтому, уже через некоторое время, девочка спокойно спала рядом с братом, пока он пожирал себя мыслями о том, что завтра будет в школе. Мысли о новых избиениях и издевательств не давали покоя. Казалось бы, за последний год стоило и привыкнуть, да только каждый раз будто ужаснее предыдущего. Синяки переросли в гематомы и шрамы, которые покрыли тело Антона с ног до головы. В последние месяца терпеть стало в особенности тяжко, ибо побои переросли в настоящие пытки. Но смелости нет зарядить каждому в их свиное рыло, хоть подобные картины юноша часто представляет в своих фантазиях. Он представлял, как хулиган скручивается от боли, из-за подлого удара в солнечное сплетение, а после получает в лицо удар коленом, из носа хлещет кровь, а Антон по-геройски уходит вдаль. А он был бы неплохим бойцом, отличные знания анатомии дают о себе знать, да только вот, не его это. Принципы или же обычный страх, это уже не важно. Не его, слишком мерзко пачкать свои руки, которые, наверное, красиво смотрелись с кровавыми костяшками. Мысленно, оглядев свои руки, захотелось рассмеяться. Вспоминает, как в 8 классе девочка сказала ему, что у него очень красивые руки. Такие комплименты он никогда не получал, они казались Петрову очень… детальными? Не банальное «Ты красивый», а нечто глубокое, невесомое, покрытое пеленой лёгкости и искренности. Такое он любил, но никогда не получал.

***

Достаточно наигравшись ранее, сон оставил его в покое, из-за чего Антон проснулся не от ужаса, а от строгого голоса матери, что будила в школу. Просыпаться от её голоса было не самым лучшим, как и в принципе просыпаться, но он ведь не мог остаться дома. Даже трудно сказать что хуже: остаться дома или же пойти в школу. «Лес, — пронеслось среди этих мыслей, — В лесу было бы точно лучше». После всей рутины и недовольных слов отца, белокурый уже шагал по тропе в лесу. Казалось, что ветви напевали особую мелодию, знакомую только Антону, рассказывали ему все, что знали, пока тот молча слушал, ощущая как становится одним целым с тьмой. Ветер явно возмущался, что парень покидает лес, обрывая деревья на полуслове, перебивая, и завывая свою личную мелодию. Снег кружился, соглашаясь с буйным ветром. Тьма зазывала глубже, вела под руку любимого гостя, успокаивая сознание и податливое тело. Но всему приходит конец, и даже их особой идиллии. Спустя время показалась и сама школа, смотря на неё так и казалось, будто она смотрит на него предвзято, прям как Катька Смирнова, и посмеивается с жалости. Так или иначе, их ненависть была взаимна, больше всего на свете ему не хотелось как либо приблизиться и стать одним целым с этим поганым местом. За школой не видно двух высоких фигур, неужели не пришли? Мелкая надежда на спокойный день пыталась облегчить его состояние, но длилась не долго, ведь прямо возле класса отчётливо слышался знакомый гогот. Захотелось вырвать прям здесь, было, мягко говоря, тошно от одного даже звука из знакомых ртов. Выхода не было, пришлось заходить в класс, встречая за собой насмешливые взгляды. — Кто пожаловал гляди! — бурят ткнул пальцем на сидящего Антона, после чего покосился взгляд главаря — Ромы. Тот же в свою очередь усмехнулся. — Надо же, очкарик в школу вышел. Чё раны в норе своей зализывал? Думал, может не приду, да и забудут? Мы аж заскучали за твоей заячьей мордой, — Рома подходил к парте, возвышаясь, пока Бяша рядом собачкой плелся, смеясь. — Чё воды в рот набрал, Антошка? Смотри не разрыдайся тут, — оба хулигана залились смехом, покосившись на юношу. Петров поднял на них равнодушный взгляд, смотря прямо в глаза. Внутри эмоции разрывались, страх, паника, злость и обида смешались воедино, крича ответить, а лучше сразу вмазать. Рома смерил это зрелище ухмылкой, его явно забавляла реакция Антона, пока Бяша лишь недовольно сверлил его взглядом. Блондин молчал. Явно ожидая, когда шоу закончится. — Что такое, чудик, в прошлый раз все зубы отбили, так ты теперь немым прикинулся? — Отъебись от меня, Пятифан, — с некой ленцой и пренебрежением проговорил Петров, смотря на хулиганов, как на дураков. Словно тупее людей он в жизни не видел, возможно и без словно. Тут же раздался хохот, и протяжное «О-о» от Бяши, из-за чего захотелось взвыть, ну какого чёрта именно сейчас? — А мамка за такие слова не отругает? — А это уже не твое собачье дело, не кажется? — Кажется у тебя пару лишних зубов появилось. — Жаль у тебя пару лишних извилин в мозгу не появилось. Лицо главаря вытянулось, рот открылся сказать что-то в ответ, пока товарищ залился смехом, на что получил грозный и слегка возмущенный взгляд, мол: «Ты на чей стороне вообще?». Антон же, казался полностью спокоен, скрестил руки на груди, с ухмылкой глядя на своих врагов, как-то уж совсем скучающе. Говорить про то, что в голове он уже фантомно чувствует как ему выбивают зубы, а страх отдает лишь в постоянно трясущиеся руки, наверное, не стоит. Петрову бы в актеры, играл бы какое-то непоколебимое дерево, которому вообще все равно, что каждая собака хочет его обоссать. Учительница, вошедшая в класс, помешала ответу Ромы, уже готовая начать отчитывать того за стычки в классе. — Живи пока, Антошка, — прошипел сквозь зубы Пятифан, после хмуро посмотрев на товарища, хулиганы вывалились из класса. Сердце Антона взвылось, как бы подсказывало, что сегодня его изобьют намного хуже, чем раньше. Плохо, что блондин не взял таблетки, ведь чувство паники и ужаса накалялось, казалось вот-вот и он упадет в обморок от своих же мыслей. Начался урок. Пока все сидели слушали учителя, Антон места не мог себе найти, сидел словно перед казнью. Хотя стоит поспорить, словно или и вправду перед казнью. Внезапно к нему на парту прилетает записка. «Антон, все хорошо? Ты будто призрака увидел, может к медсестре сходишь?» Аккуратно выведенный почерк, такой мог принадлежать лишь одной девочке в классе — Полине. Аккуратная, ухоженная девушка с изумительно голубыми глазами, в которых Антон не раз утопал, словно находясь где-то в океане или среди облаков, порхая как птица. Ему хотелось забрать Полину с собой в лес, остаться там вдвоем, скрываясь в густых оковах тьмы от людей вокруг. Да вот только, Полина хулигану главному не равнодушна была. Наверное, это одна из главных причин почему его ненавидят. Ведь шатенка всегда уделяла внимание белобрысому изгою, нежели красавцу хулигану. Хоть сама девушка так и не считала вовсе. «А Ромка что? 4 год за мной бегает, да толку с того? Понимаешь, Тоша, он ведь безответственный совсем. Лишь кажется камнем, а на деле какое с ним будущее? Мне мужчина нужен, а не уголовник через лет так 10, если не меньше». А ведь правда всегда была в её словах. Все не по наслышке знают, что происходило в семье Пятифана, уж Смирнова как могла постаралась. Он ведь когда-то совсем другим был, замкнутый и сам как тихоня. Да вот только папашу его за решетку посадили, вот он и в себя поверил, да так, что все боятся его начали. Эх, хотелось бы Антону так же. Конечно, не бить всех и унижать младших, а храбрым быть, отцу отпор дать и себя уметь защитить. Наверное, это так классно, когда тебя никто не унижает, когда дома тишина, а ты любого можешь на место поставить. Ощутить ту свободу и спокойствие, не боятся, что однажды увидит побои на теле сестры от рук отца, засыпать без навязчивых мыслей про последующий ужас. Ромке конечно же повезло, все его проблемы строятся лишь на том, взял ли Бяша сегодня зажигалку. Когда у Петрова проблем хоть лопатой выгружай, и то не выгрузишь. Конечно! Разве мог такое чудовище, как Пятифанов, понять, что чувствует этот одиночка каждый день? Нет. Поэтому Антон видит как на парту падают капельки крови, поэтому от нервов мутнеет в глазах, поэтому он из последних сил просит выйти умыться. Учитель ещё спорит, кто проводит Петрова к медсестре, пока сам парень выходит из кабинета, устремившись к туалету. Кровь ручьем бежит из носа, а отражение уже и не видно из-за черной пелены. Совсем как тряпка! Не может даже со своими эмоциями совладать, разве не этому его жизнь учила? Чтобы он тут в обморок от мыслей тревожных упал? Холодная вода приводит в чувство, заставляет ожить и дышать, закрывает глаза, дабы ничтожные и такие трусливые мысли навсегда покинули светлую голову. В голове каша, настолько же абсурдная, как и все вокруг. Сейчас, весь мир сплюснулся до размеров этой раковины и своего отражения. Злость подкатила к горлу с новой силой, злость на себя самого, на свою ничтожность. Чёртов слабак, неужели нельзя было без этого цирка? Как вдруг слышит испуганный голос за спиной, из-за чего смотрит через зеркало не менее испуганно. — Антон! Я ведь говорила идти к врачу! Ты бледный, как поганка, что случилось? — встревоженный голос Полины раздался совсем рядом, из-за чего блондин резко обернулся. Девушка взволнованно смотрела на него, не зная даже как помочь. Её тут только не хватало! Мало того, что ему после школы влетит, так ещё отгребёт, что с ней разговаривал. Антон никогда не подходил к брюнетке первый, ведь знал, что потом обязательно получит за это. Зато Полина никак не могла отстать от Петрова, хоть он и просил её не подходить. Безусловно, компания Морозовой была приятная, всегда спокойно и словно в облаках, как только она оказывается с ним рядом, но не когда за вами наблюдает внимательный, злой, словно волчий взгляд Пятифана, которому явно не нравилась их дружба. — Полина? Ты зачем за мной пошла? — Петров оглянулся ошарашенно на зеркало, где стояла обеспокоенная Морозова. Хотелось взвыть от досады, понимая, что его отмудохают ещё и за девушку. — Пятифана боишься? Он тебя не тронет, Тош! Я просто переживала, как ты тут один, — не тронет, а как же? Ромка же рыцарь, сделает все как дама сердца пожелает. Побьет и не заметит, что там Полина хочет. — Полина иди в класс, всё со мной в порядке. — Но, — чужое лицо сменилось с решительного на удивлённое, будто её чувства очень грубо отвергли. То, что слова «будто» не должно там и быть, Антон думать не хотел. — Полина! Я тебя прошу вернись в класс, — голос стал строгим, отчуждённым и холодным. Вставая в строй, принимая свой обычный ледяной вид. Сдалась ему эта Полина! Будто у Антона совсем проблем своих нет, голова бог знает чем забита, так ещё и эта девчонка лезет. Хулиганам ведь не докажешь, ты виноват и все, за это и получишь. Как же ему хотелось навсегда остаться в этом туалете, чтобы конца дня не было, чтобы он дошел домой в спокойствии. Хотелось потеряться наконец в своих мыслях, как в лабиринте, дабы никогда больше не видеть этих мерзких хулиганских лиц! Ведь рано или поздно, его до смерти изобьют, до инвалидности, а ему нужно сестру на ноги поставить. Антону больше всего хотелось счастье сестры сохранить, увезти её далеко в большой город, где царит тишина и ежедневная городская рутина, где нет хулиганов и надоедливых девчонок. Ему бы хотелось всего наилучшего для сестры, ради этого он просыпается и каждый день ад терпит. Только ради неё, ради её улыбки и наивных, детских глаз. Холодная вода дала протрезветь, а взгляд изучал бледное лицо в отражении зеркала. И когда он стал таким немощным? Взгляд бегал к худым, острым скулам, к вздёрнутому носу, к равнодушным голубым глазам. Губы все искусаны, с совсем свежими ранами, а синяки под глазами, казалось, скоро будут на половину лица. Взгляд был пронзительным, полным ненависти, будто это смотрит совсем не он, а какой-то злейший враг. Оно наверное и правда, ведь единственный настоящий враг — это он сам. Белоснежные ресницы добавляли ещё больше безразличия к его лицу, словно он Снежная королева, такой же холодный и равнодушный. Ощущая былое спокойствие, перед Полиной стало стыдно. Так резко и грубо отвергнуть девушку, которая решила ему помочь, стыдно. Захотелось разбить это зеркало в щепки, из-за слишком читаемого отражения, которое не только внешность Антона передает, но и всю его сущность.

***

День закончился, Антон выходит из школы самым последним, когда этажи совсем пустые. Может, не дождались и ушли? Может, смиловались? Выходя из школы никого на пути не возникло. Проверять есть ли кто-то за школой желания не было, поэтому быстрыми шагами парень старался дойти до дома. Забыли, точно забыли! Наконец-то можно в тишине до дома дойти. Лес спрятал его в объятия тьмы, скрывая от всего на свете. Появилось спокойствие и умиротворение. Не повезло. В роще деревьев внезапно 3 фигуры на него наваливаются, сразу толкая. Надежда померкла, исчезла, умерла так же, как спокойствие. Лес раздался эхом, будто смеясь над столь доверчивостью, напоминая, что навсегда останется коварным и обманчивым. Паника, ужас пробил по всему телу током, неприятно заостряясь в грудной клетке. Привычная ухмылка, насмешливый взгляд — это то, чего бы он хотел не видеть никогда. — Чё, думал сбежишь от нас? Самый умный? — начал насмехаться самый первый из них, Семён толкнул того, но Петров сумел устоять на ногах. — От судьбы не сбежишь, Антошка. Пора тебе напомнить кто тут главный! — мерзким скрежетом произнес Бабурин, после чего подошёл к парню, лицо которого даже не дёрнулось, пока сердце в груди разрывалось от страха. Удар. Прямо в челюсть. Снова рыхлый снег и боль. Снова удар, теперь в живот. Из лёгких исчезает воздух, тяжело вдохнуть, приходиться только откашливаться. Образы ушли куда-то далеко, будто отдалились на 100 метров, так же как и звуки. Лишь удар ногой куда-то по спине давал понять, что он все ещё на одном месте. Все это делал Семён, пока другие стояли сзади, наблюдая за жертвой, упиваясь страданиями и кровью. Толстый мерзко захохотал, подхрюкивая, от чего даже птицы улетели, не желая слушать настолько противный скрежет. Взгляд стал ясным, он увидел, как Рома смотрит на Бабурина с… Презрением? Это точно было презрение, с нотками усталости и отвращения. В голову закрались странные мысли, но думать сейчас не хотелось вовсе, поэтому все силы ушли на концентрирование тяжести боли и своих ранах. Бабурин бил по одному правилу: чем сильнее, тем лучше. Поэтому понять не получилось, и как только хотел встать тихое шипение таки вырвалось. Семён, тем временем, открыл портфель, явно собираясь туда плюнуть, из-за чего Пятифан скривился, резко обрывая его планы. — Да чё ты его рюкзак дрочишь, — главарь выхватил вещь из рук шестерки, после кинул куда-то в сторону, — Чё, Тоша, не оценил как мы тебя видеть рады? — нагибаясь к лицу избитого парня, — Неужели тебе не понравилось наше приветствие? — резко Петрова подняли за куртку и приставили к дереву, — Конечно, оно наверное не такое приятное, как с Полиной по туалетам бегать, да? Рома упивался равнодушием и спокойствием парня под ним. Антон даже слезинки не проронил, казалось, будто его никто не бил вовсе, это все лишь воображение Пятифана. Блондин смотрел на него безразличным взглядом, полным презрения и отторжения. — Да сдалась мне твоя Полина, — еле выдавливая из себя хоть что-то, смог произнести Антон, сплюнув кровь на снег рядом. — Конечно не сдалась, только она с тобой ошивается постоянно. Что ж ты тупой такой, а? Тебе сколько раз говорят к Полине не лезть, она моя, как до тебя не доходит? — Она в жизни с таким уродом как ты не будет. Как ты этого не понял ещё, Рома, — сам того не ожидая, прошипел в лицо хулигану Петров, после чего опешил, не зная зря он это сказал или нет, но на душе стало свободно, будто он совсем один в лесу. Будто вокруг него и нет совсем никого. Это лишь выдумка и кошмар. Ветру и деревьям понравился ответ Петрова, они одобрительно завыли, зашуршали, словно ожили и ждали продолжения. — Ты чё, совсем охуел, чудик? — глаза главаря вспыхнули, закричали, но в тоже время излучали любопытство, каждый раз было интересно, как одноклассник находит в себе силы скрывать боль, ещё так равнодушно отвечая. Но не единой грусти на лице не было, провал. — Тяжело, наверное, терпеть поражение, — звериный оскал напугал Антона, но нужно идти до конца, только бы не дать заднюю. — Я ещё даже не начинал играть. — Ты проигрываешь уже 4 года, Пятифанов. Морозова скорее с бомжом замутит, чем с тобой, — зрачки главаря расширились, а в глазах забегали искорки. Лес вновь одобрительно завыл, погружая их в темень, дабы никто не разорвал их зрелище. — Ромыч, да заканчивай с ним уже, Семён навалял ему, чё ты с него вытягиваешь, на! — где-то сзади послышался уставший голос второго хулигана, видимо тому не особо интересно смотреть за какой-то сомнительной стычкой. — Зубки показал, зайчик? Смелости набрался? — главарь же словно и не слышал товарища, даже не соизволил на того взгляд кинуть. Пятифанов пустил парня, оказываясь на чуть меньше, чем пол головы выше. Заставив ледяной, белоснежный взгляд устремиться прямо ему в глаза, держа зрительный контакт. — Я их никогда и не скрывал, — ладонью он вытер остатки крови, не разрывая взгляда. С какого черта ему смешно? Что увидел в его глазах хулиган? На секунду Антону показалось, будто его читают, пытаются залезть глазами в саму душу, хватая сильными руками за волосы, вытягивая из тела, дабы сполна насладиться её видом. Стало мерзко. Да уж настолько, что рвотный рефлекс стремительно рвался наружу, но Петров сдерживался. Он сам начал читать эмоции во взгляде, всматриваясь в эту бездну уверенности и насмешек. Но не было ничего, абсолютно, в то время как на лице парня появился оскал, будто он таки схватил душу Антона, вывернув наружу. — Правда? Смотрите какой борзый, не то что в школе, тише воды, ниже травы. Так и не скажешь, что у тебя вообще есть эти зубки, — провокация, по-другому «на слабо», отчего захотелось засмеяться, настолько читаемым был Пятифан в некоторые моменты. — Не видел смысла тратить их на таких отбросов, как вы, — пытался скрыть улыбку, скорее злобную ухмылку, ведь явно упивался ощущением победы. Даже побои не могли убрать это чувство, ведь оно так и есть. Выигрывает Петров, практически впервые до конца давая отпор хулиганам. Словно это — нечто запредельное, фантастическое. Сейчас казалось, что даже равнодушные звёзды начинают танцевать на небе в поддержку Антону. Ощущение свободы и лёгкости, той самой, которая казалось такой недостижимой. — Фраер, ты чё берега попутал? — голос Ромы заставил вернуться из чувства полета, спуститься с небес на землю. Он был раздражён, и когда Петров научился так парировать? — Я вижу, ты не уяснил пару темок, тебе второй раз по-плохому объяснить? — Так Полинка задела? Не переживай, у тебя все равно нет шансов её заполучить, Ромка, — впервые действительно звериный оскал осветил поляну. Антон смотрел с вызовом, глаза впервые подали знак жизни, искры забегали, смотря все так же прямо в глаза Пятифану. Но с этим его окатила внезапная волна усталости, из-за чего все силы в кулак пришлось собрать слишком быстро. Главное — выстоять тут, а там будь что будет. — Чё ты этим сказать хочешь, а, чудик? У тебя что ли эти шансы есть? — Рома показательно посмотрел на белобрысого сверху вниз, кидая смешок, словно увидел что-то до боли забавное. — Уж побольше будет, чем у тебя. — Это мы ещё посмотрим, — выпалил главарь, после чего хотел что-то добавить, но Бяша начал что-то непонятно бормотать Роме, после чего тот кинул многозначительный взгляд на Петрова и сказал что-то такое же непонятное. Антону уже было все равно, хотелось лишь домой спать, ведь это было одно из самых сильных чувств сейчас. Боль от удара, а после очень резкого подъема сейчас прояснилась как никогда, поэтому захотелось резко свалиться на пол, но пришлось держаться. Будаев тем временем похлопал Пятифана по плечу, после чего они быстро свалили от обессиленного юноши, лишь бурят оглянулся, кинув некий обеспокоенный и виноватый взгляд. Антон знал: чего бы ему это не стоило, но немое пари он выиграет. Любой ценой. Очнуться и попытаться резко встать было не самой лучшей идеей. Петров не знал, сколько он пролежал на снегу и как он не умер от обморожения. Он не знал почему отключился, видимо тело изнеможенного подростка уже не справлялось, с каждым разом предупреждая: завязывай, иначе я отказываю нахуй! Психика явно держалась на последних струнах, которые каждый день надрывали всякие идиоты, хотя играть не умеют толком, просто, ради забавы. И только сейчас стоило задуматься, а когда он ел в последний раз? День, может, два назад? Или неделю, месяц, год? Петров и забыл вкус еды, словно никогда и не пробовал её на вкус. На это отозвался живот, а внезапное ощущение, будто желудок буквально прилип к спине, дало о себе знать, поэтому к ужасной боли в пояснице добавилось ещё и не менее ужасное и мерзкое чувство голода, а за ней и очень сильная тошнота. Ему, мягко говоря, хуёво. Руки посинели от снега, как и дрожащие губы. Все тело ныло и тряслось, не понятно то ли от холода, то ли от синяков и ран. Ясно было одно — если он сейчас не дойдет до дома, то просто окоченеет здесь. Концы пальцев не чувствовалось вовсе, но силы, на удивление, были, поэтому путь домой на дрожащих и слабых ногах был не настолько сложным. После того как хулиганы ушли, Антон просто рухнул на землю, не в силах встать и пойти домой. А лес укрыл его от чужих глаз, тьма скрыла свое дитя в покровах ночи, даже луну спрятав за облака, защищая сон Петрова, отдавая свою благодарность за такой подарок, как шоу сегодня. Хотелось бы ему проснуться уже не в своем теле, увидеть, как поисковая группа найдет тело непутёвого подростка, всего избитого и холодного, а после Рому и всю его шайку посадят за решетку. Как пройдут его похороны видеть не хотелось. Оля будет рыдать. Момент, когда счастье навсегда потеряется во лжи, гневе и лицемерии. Этого видеть не хотелось. Даже под слоем земли, даже в собственных объятьях. Антон слезы сестры точно видеть бы не хотел. Какого ей сейчас? Находится совершенно одной в незнании куда делся родной брат? Подняться пришлось. Снег помог скрыть следы крови, идти может, руками двигать тоже. Ничего не сломали, хоть что-то хорошее. Мимо воли всплывает образ Полины, и чем миловидная девчонка заслужила такое наказание в виде Ромы? И скорее, чем Антон заслужил внимание Полины? Он ведь простой парень, тихоня и изгой. Если в таком камне, как Рома, она не видит мужчину, то видит в Петрове? В мальчишке, который за себя постоять не может? Какое с ним будущее? Закрались мысли, а вдруг девушка это делает, чтобы получить больше внимания Пятифана? Вдруг, Антон — это просто кукла для привлечения внимания? Чертова потаскуха! Да как она посмела так нагло использовать парня, когда он стал буквально грушей для битья? Видит же, что хулиганы просто так не отстанут и сама же лезет! Он резко опешил, как можно было такое подумать? Такое подумать о человеке, который единственный к нему хорошо относится, единственный переживал за него и замечал плохое состояние. Резко тряхнул головой, заставляя все глупые мысли исчезнуть прочь. Петров точно не в себе, нужно начать здраво мыслить, а не винить всех вокруг в своей беспомощности. Возможно, ему и правда хорошо ударили по голове, да настолько, что аж мозги все выбили. Мысли уже не складывались в единое целое, как блондин увидел наконец родные ему ворота. Ему показалось, что с другой стороны дома стоял какой-то мужчина, но в силу своего ужасного состояния, парня хватило только на то, что бы зайти домой и закрыть дверь. Тишина и тьма. Почему-то сейчас она безумно нагнетала, давила на мозг, ведь он не мог пролежать так долго, что все спать легли. Тешило лишь одно — отца вновь нет дома. Мать видимо спит, оно и к лучшему, Антона бы не хватило на очередные переговоры с матерью, которая возомнила себя на время родителем. Зайдя на кухню он кинул взгляд на часы. 20:29. Шестерёнки в голове заработали и осознание дошло достаточно быстро. Он пролежал чёртовых 4 часа на морозе. «Ты только запомни, Антон, в лесу спать нельзя. Как бы плохо тебе не было, если заснёшь — значит, больше не проснёшься», — слова дедушки раздавалось в голове раз за разом, пока Антон глупо пялился на настенные часы. Холод резко дал о себе знать, а тело, уже без куртки, начало буквально колотить, из-за чего челюсть начала отчётливо стучать, а кончики пальцев больно покалывать. Таки разувшись, Антон, на несгибаемых ногах от холода, включил чайник, включая краник на кухне. Холодная вода нежно прошлась по не менее холодным рукам, минус на минус дал плюс, и резкое тепло очень приятно отдало в пальцах. Постояв так некоторое время, в голове крутилась лишь одна усталая мысль. «Когда же это все наконец закончится».

***

      Вытирая полотенцем волосы, Антон устало прошел в свою комнату, расслабленно остановившись у окна, а после застыв от ужаса. В темноте леса, парень смог уловить жилистую фигуру мужчины, что рылся в снегу, стоя ровно под окнами Антона у них во дворе. Ноги приросли к земле, а животный ужас буквально овладел чужим телом, появившись колючей волной по всему телу. Петров стал статуей, неотрывно глядя на чужую фигуру. Он просто не знал, что ему делать. Звать мать? Не вариант, что хрупкая женщина сделает здоровому мужику? Самому выйти разобраться? Та же причина, ведь мужчина явно был не из слабых. Даже, если он возьмёт какой-нибудь топор, Антону казалось, что это как раз его скорее зарубят, чем он успеет что-то сделать. Звонить в полицию? По какому поводу, «У меня во дворе копошится какой-то мужик»? Так себе идея. Ведь в этой тьме и не разглядишь, где тропинка, а где чей-то двор, скажут, что просто мужик ошибся. Вот только ничего он не ошибся. Петров чувствовал это всем нутром, его звериное чутьё подсказывало это, выбивая перед глазами большими буквами лишь одно: опасность. Глядя за уже вытянутым во весь рост мужчиной, что стоял в пол оборота, задумчиво закуривая сигарету, тело совсем отказывалось подавать хоть какие-то сигналы жизни. И лишь сердце стучало быстро и чётко, что отчётливо слышалось кульбитом в ушах. В какой-то момент тот рассмеялся, совсем истерически, даже как-то жутко, из-за чего холодок пробежал мурашками по спине Антона, который вжался в пол ещё сильнее. Как тут, резко, незнакомец развернулся к дому Петровых, всматриваясь в окна, остановившись на окне, где стоял сам Антон. На секунду показалось, будто он смотрит прямо на него, прям ему в глаза, в душу, скалясь в непонятном удовольствии. Сердце упало в пятки, как только лицо незнакомца показалось полностью, взгляд был ужасающим, настолько безумным, что захотелось превратиться в воздух, испариться под сильными порывами дружелюбного ветра, лишь бы больше не ощущать этот сумасшедший взгляд на себе. Сейчас Антон ощутил себя пугливым зайчонком, который пытался слиться с окружением, лишь бы хищник его не нашёл. Мужчина словно ощутил чужой страх, попробовал сладость на вкус и широко улыбнулся, ощупывая чужой дом взглядом. Антон оцепенел от ужаса, было с далека видно, что с ним что-то не так. Ощущение, словно на него положила глаз бешеная собака, которая упивается страхом жертвы перед тем, как будет упиваться чужой плотью. В горле стал ком, который было не так легко сглотнуть. Тревога подкатывала тошнотой медленно, словно сама опасалась странного мужчину. Но настолько неумолимо, что Петров сдержался не вырвать прямо на пол. Руки затряслись как в последний раз, пока все различные эмоции смешивались воедино, мерзко останавливаясь смертельным массивом в груди белокурого. Приходя в себя, Антон и не заметил как мужчина отдалился от их дома, надвигаясь куда-то в сторону чащи леса. Странный мужчина. Очень странный.

***

Казалось, даже собственное отражение в ванной комнате насмехалось над жалостью хозяина. Когда-то пухлых щек давно не видно, вместо этого лишь скулы и острые черты лица, гематомы и кровавые раны покрывали все тело, пришлось стирать руками вещи от капель крови, да бы лишних вопросов не было. Уж точно ему не хотелось прославиться ещё и ябедой, мало ему прозвищ. Мужчина совсем не хотел выходить из чужой головы, а руки все так же дрожали, будто в зеркале не его отражение, а именно этого незнакомца. Холодная вода начала слегка помогать, а мысли начали искать какое-то логическое объяснение. «Может, он все-таки ошибся? Там же и вправду темно, вдруг, заблудился просто? А я просто накрутил себя, что он прям на меня смотрел. Как бы он меня увидел? Я ведь стоял в метре от окна, разве что луна могла показать очертания, но это какое зрение надо иметь. Его-то на снегу, под яркой луной, ясно видно, а меня в тьме комнаты не увидеть. Вот и все, Антон, успокойся, тебе просто показалось», — мысли крутились в голове, но действовали положительно, из-за чего тревога стихла, оставив слабый страх где-то в районе груди. Сон зазывал, пленил, насильно утаскивал в свои объятия, из-за чего юноша пару раз чуть не упал в ванной. Сил не было, казалось, что он даже до кровати не дойдёт. Но того не случилось, и сон таки заполучил разум Петрова, к удивлению сегодня измываться над, и без того, измученным парнем ему не хотелось, поэтому ночь прошла спокойно. В своих снах Антон сбегает с Олей в большой город, находит ей школу, сам же работает, каждый день видит улыбку сестры, каждый день ему хочется возвращаться домой. Такие сны он считал своим будущем. Конечно, если в один из раз он сможет встать с горы снега, если сможет проснуться, сможет дойти.

***

Очередной день. Очередной ужас и ощущение овоща. Забавно, таблетки сегодня не пил, а это чувство все равно его догоняет, хватает в свои объятия и не хочет отпускать. Встать с кровати уже было большим усилием. Тело ломило, казалось, что выкручивало изнутри. Голова была ватной, состояние вчерашнего вечера ухудшились раз в сто. Но делать было нечего, пришлось идти в школу. Сегодня он решил действовать, теперь у них честная игра, никто не смеет соскочить. Удивительно, но Семена в школе не было, а Бяша был явно чем-то взволнован, в то время Рома сидел спокойный, как удав, даже не смотря на товарища. Колких слов не прилетело в адрес Антона сегодня, неужели так словечки обидели? Аж смешно. В начале первого урока стало не до смеха. Классная руководительница начала урок не с объяснения новой темы, а с страшной вести. — Дети, тишина! Вчера вечером пропал ваш одноклассник — Семён Бабурин. Лейтенант Тихонов занимается этим делом, проведёт с вами беседу, — в класс зашёл высокий статный мужчина, пробежавшись по классу глазами он начал разговор. — Здравствуйте, ребята, никто ли из вас не видел, не слышал чего-то подозрительного? Быть может, видели Бабурина где-то? — повисла тишина, никто не знал ничего про пропажу хулигана, а кто знал вряд ли бы сказал, ведь врагов Семён имел по всей школе, мало кому бы хотелось даже чтобы он нашелся. Петров же вспоминал детали прошлого вечера. Ему хотелось чтобы хулиган от него отстал, но разве так? Может и не так, но жаль его не было. Совсем. Наоборот, казалось, проблемой меньше, — Может кого подозрительного видели? — резко в голову Петрову пришел фрагмент того мужчины у их дома. Стоит ли говорить? Вдруг, это простой прохожий? Вдруг, это была лишь его больная, уставшая фантазия? Возможно, уставший мозг лишь драматизировал увиденное, а мужчина был совершенно обычный? Теперь что, каждого подозрительного для Петрова за убийство садить? Так в поселке и людей не останеться. Неуверенная рука была поднята, а за ней и взгляды одноклассников. Хотелось сбежать, скрыться, спрятаться, лишь бы на него не смотрело столько пар глаз. В голове он уже тысячу раз пожалел о поступке, думая как нелепо будет смотреться его история про мужчину. Отступать уже нельзя, если идёшь — до конца. Заинтересованные глаза милиционера остановились на бледном лице Петрова, который в свою очередь даже встал. Лейтенант посмотрел на него выжидающе, глазами говоря, мол, «Чего застыл? Начинай». Но ещё более пронзительный взгляд уставился на него с другой стороны. Волчий, недовольный, будто глазами закапывая в землю, если тот что-то не то ляпнет. — Эм… Вчера я шел поздно домой и видел подозрительного мужчину. Явно псих, он пошел в глубь леса, — пункт, что тот ошивался возле их дома несколько часов он решил пропустить. Ничего это для дела не даст, тогда зачем? О своем позорном страхе, скорее ужасе, после вчерашнего и разговора идти не могло, нечего жаловаться, будто это обязательно, — А после из окна возле леса уже в районе 11 вечера. И я более чем уверен, что он все это время был в лесу, — ровным тоном подытожил Антон, решительно глянув Тихонову в глаза, что выглядел достаточно удивлённым и задумчивым. — С чего ты решил, что он псих? — вопрос достаточно логичный, но почему-то по Антону прокатил заряд. Действительно, а почему? Просто потому, что он странно выглядел? Мало что ли психов по поселку бегает? Всех теперь под маньяка подбивать? Теперь его предъявы казались смешными и нелепыми. Захотелось позорно провалиться под землю и больше не говорить ни слова. В то время как Тихонов подошёл к парте старшеклассника. — Ну, его поведение было очень странным, он был дёрганным, слишком резким, ещё его взгляд, — белокурый отвёл взор, сделав паузу, подбирая слова, пока по коже бежали мурашки от чужого безумного взгляда, который отпечатался в памяти слишком ярко, — Будто зверь какой-то, да и не думаю, что нормальный мужчина просто так решил ночью по лесу гулять. Он что-то искал и рылся в снегу, если не ошибаюсь, — подвёл логическую мысль Антон, скорее для себя, чем для лейтенанта. — А ты, что делал так поздно на улице? — Петров мысленно ударил себя по лбу от досады, как же легко он сам себя спалил. Взгляд Пятифана будто окатил с новой силой, не стоило даже оборачиваться, чтобы удостовериться в этом. Почему-то именно этот взгляд не давал покоя, именно из-за него все напускное спокойствие пошатнулось, в то время как руки начали заламывать пальцы, дабы физическая боль перекрыла волнение. Судорожно перебирая все свои отмазки, выпалил что-то несуразное и сомнительное. — Я у друга засиделся и не уследил за временем, поэтому поздно домой шел, мне же далеко идти к дому, лес все-таки, — а что стоило сказать? Версия: «Да так, побили и валялся до ночи, а потом проснулся и встретил», была ещё более бредовая и постыдная. Постыдная, потому что правдивая. — Так-так, — мужчина кажется поверил, хоть и не полностью, все-таки сейчас это не то, что стоило обсуждать, — ты его запомнил, описать сможешь? — Да, могу вам зарисовать, так, наверное, легче будет, — Петров старался не смотреть на милиционера, ибо было слегка неловко из-за взглядов. Не дождавшись ответа, он начал выводить линии в блокноте рядом с ним, вспоминая лицо того незнакомца. Руки двигались машинально, срисовывая с памяти слегка размытую картинку внешности мужчины. Память у Антона была фотографическая, поэтому это не составило особого труда. — Умеешь рисовать? — задал вопрос Тихонов, из-за чего слегка улыбнулся. У мужчины был очень приятный голос, совершенно не грубый, совсем не такой как у Семёна. Это достаточно располагало к себе, постоянная работа с людьми, и не очень, явно повлияла на милиционера. Хотя взгляд не строгий совсем, чувствуешь даже какое-то невесомое доверие, совсем безрассудно летающее в воздухе. — Ну, немного, — Петров дорисовыввл формальности, после неуверенно отдавая в руки лейтенанту. — Немного?! Да ты как с фотографии срисовал! Ну пацан, спасибо, хоть какую-то зацепку дал! — лицо школьника расплылось в улыбке, всего на пару секунд оголяя ровный ряд зубов, после возвращая обычный холодный вид. Было приятно такое получить, даже очень, неужели он действительно помог? Ощущения были приятными и тёплыми, совсем как от похвалы отца в детстве. — Как зовут тебя, Ван Гог? — Антон Петров. — Петровы? Да ну? Передавай матери привет тогда, мы с ней с детства общались хорошо. Это вы в том доме живёте, который в лесу? — Антон кивнул, удивившись, что мать когда-то общалась с Тихоновым, она никогда об этом не рассказывала, — Ну и новости, я к вам загляну как-нибудь! — Петров улыбнулся, сев на место, собираясь порисовать ещё что-нибудь, не смотря на удаляющегося от парты милиционера, как тот резко остановился, повернувшись назад к мальчишке, — Антон, ты попроси отца забирать и отвозить тебя, все-таки далеко не безопасно одному в темень через лес, — лицо Тихонова озарила мягкая улыбка, Антон бы даже сказал — отцовская. Он же улыбнулся слегка совсем, ведь попросить о таком отца — себе дороже. — Не беспокойтесь, я привык, — Антон послал лейтенанту успокаивающую улыбку, после уже спокойно слушая монолог милиционера про безопасность.

***

Ближе к последнему уроку Антон вспомнил про Полину, решил все-таки не отходить от плана. И выдернув девушку из коридора начал разговор. — Полина, подойди в туалет, пожалуйста, на следующей перемене. Дело одно есть. — Ты меня пугаешь, Антон. Надеюсь, мне не грозит опасность! — засмеялась та, из-за чего тепло разлилось по телу парня, вызвав мягкую улыбку и тихий ответный смешок. Волнение лишь блещет своей мерзкой стороной на подкроках сознания, руки не дрожат, а мысли соединяются воедино. Туалет, конечно, не самое лучшее место для разговора, но самое тихое и безлюдное, поэтому Петров стоял в помещении дожидаясь Морозову. Неужели сегодня он сделает первый шаг? Радоваться? Плакать? Может все разом? Эти мысли оборвала женская фигура на порядок ниже самого белокурого. — Для чего звал? — Морозова стояла не далеко, в проходе к комнате с кабинками. Поправляла непослушные волосы, которые вновь падали на глаза. — Слушай, не хочешь сходить куда-нибудь? Например, завтра? — Антон попытался максимально смягчить взгляд, дабы расположить к себе человека. Кто ж согласиться куда-то пойти с человеком, у которого взгляд на весь мир обиженным? Что уж говорить о симпатии или влюбленности. Разве что собака какая-нибудь последняя. — Вдвоём? Сходить? — будто не веря своим ушам переспрашивала она, глаза слегка распахнулись. — Ну да, ты не против? Не люблю точные координаты, могли бы пойти на Советскую, или я бы показал тебе лес, я такие места красивые знаю! — воодушевился Петров, думая как лес примет его подругу? Он точно поведает ей свои тихие мелодии, от которых, Антон уверен, Полина будет в восторге. — В принципе, я не против, только давай не в лес? Мне как-то жутко после Бабурина. Хоть он человек был и не очень, но мерзковато на душе. — Не переживай, Полин, я же с тобой. Лес тебя не тронет, — это получилось уверено, аж сам в себя поверил. Девушка смутилась, улыбаясь и отводя взгляд, сейчас она очень напоминала весну, такую же нежную и оживленную. Как только приходит весна мир перерождается, вдыхает новый свежий воздух, наполняется зеленью и цветами. Смотря на Полину ощущения были примерно такие же, хотелось поскорее познакомить одноклассницу с лесом, с его законами, с тьмой. Интересно, она будет так же манить Морозову, как Петрова, или нет? — Хорошо, тогда до завтра? — До завтра, Полина, — он улыбнулся, натянуто, но как мог. Сразу же развернулся к окну, вдыхая свежий воздух, слушая как девушка выходит из туалета. Правильно ли он делает, давая Полине надежду непонятно на что? Антон не знает. Он уже в принципе не знает, что правильно, а что нет, действовал из принципа. Пятифанов останется с утертым носом, Петров в этом уверен. Спину резко окутал блуждающий взгляд. Пронзительный, изучающий, словно хищник из кустов наблюдает за добычей. Антон ощутил себя и вправду зайцем, которого загнали в тупик. Не успев даже обернуться, дабы встретиться с хозяином взгляда лицом к лицу, этот хозяин сам его опередил. Крепкая хватка за плечо, а после боль в лопатках. Такая же резкая, неприятная была и в затылке, ибо с неожиданности парень ударился и им. Запах сигарет очень контрастно чувствовался с запахом мужского одеколона. Пятифан. Крепкие руки удерживали плечо, не давая вырваться, а злостный взгляд был слишком близко к его слегка напуганному. Осознание, что происходит дошло не сразу, но равнодушие заполонило все пространство взгляда достаточно быстро. Нельзя, чтобы Рома видел, читал эмоции в его глазах. Только не он. — Ты охуел, Петров? Это чё было с Полиной? До тебя вчера не дошло? — выпалил в лицо Пятифан, сжимая до боли плечо. Больно. Только бы не скривиться. Злость не скрыта на лице хулигана, брови сведены, а взгляд полон ярости. Петров упивается. Он с наслаждением пробует на вкус чужие эмоции, с криками: «Давай же, покажи больше! Накорми меня досыта своей открытостью!» — Не нравится проигрывать, Ромка? — ухмыляется, всем видом показывая, что хулиган уже позади, у него ничего не выйдет. На лице Ромы замешательство, быстро скрывающиеся за гневом. Вопрос застал врасплох. Резко же ухмылка, взгляд изучающий и ждущий непонятно чего. Он пытается выманить из Антона ещё хоть слово, ещё хоть предложение, дабы окончательно сорвать крышу. Под такие пытливые взгляды, младший дозволяет себе грубость, — Неприятно, да, Морозову в чужих объятиях видеть? — наглая ложь, спускается прямо на уши Пятифану, а самый настоящий оскал озаряет ледяное личико. Петров насмехается. Не стараясь скрыть. От такого хулиган вскипает, ударяя кулаком в стену где-то возле лица одноклассника, стараясь пронзить ненавистным взглядом всю сущность Антона, мысленно разбивая чужое лицо в мясо. Но белокурый спокоен, до трясучки злостной спокоен, до чёртиков перед глазами. Какого, сука, чёрта ему все равно? Рома хмурится ещё больше, взгляд становится более темным, пока Петров непоколебим. Неужели Пятифан и вправду решил, что получится испробовать эмоциональное лицо Антона? Да ни за что! Он никогда не осечётся, никогда не покажет слабость. Подохнет, но страх открытый не покажет, уж лучше так, чем потом со слезами кушать последствия. — Я не знаю в какую ты, сука, игру играешь, но будь уверен, я сровняю тебя с землёй, если твои куриные ножки ещё хоть раз её коснутся, — от чужого предупреждающего взгляда страх бьётся всеми силами об тело белокурого, старается вырваться, но тщетно. Наверное, будь Рома впритык отчётливо услышал, как бешено стучит чужое сердце. А на лице ничего, ни мышца не дрогнула, даже не моргнул. Хочется сбежать, скрыться, спрятаться, больше никогда не попадаться на глаза хулигана. Ему мерзко чувствовать этот взгляд. Слишком злой, слишком ненавистный, на вкус ощущается как черный шоколад, так же приторно горько на языке. — Все ты знаешь, мы ещё посмотрим кто кого с землёй сровняет, — вырвалось. Лишнее. Взгляд стал насмешливым, будто тот смотрит на какого-то комика, явно сдерживая смех. До чего же, сука, мерзкий. — Ты? Меня? Не смеши, у тебя даже рука не поднимется, небось белоснежные ручки испачкаешь, — с напускной жалостью проговорил тот, наконец убирая руки с чужого плеча. Петров закипал, казалось, что костяшки на руках станут вскоре белее снега. Раздражение подкралось незаметно, овладевая взглядом и лицом Антона. Его порядком достали эти игры в непонятно что, почему и как. — Ради твоей мерзкой морды можно и запачкать ручки, — умело парировал, стараясь вернуть напускное хладнокровие, не давая злости и раздражению права на существование. Оно плыло по всему телу, неспокойно и резко, неожиданно и сокрушительно. Словно цунами на берегу тихого острова, будто гроза среди ясного неба. Эти чувства проникали настолько глубоко, задевая абсолютно все, начиная с органов, заканчивая нервными окончаниями. И пока внутри взрывался вулкан, снаружи лишь мелко подрагивающая губа, как нервный тик, подавала признаки жизни. Стиснутые зубы не давали лицу оскалиться, или хоть как-то проявить такие сладостные эмоции. Но не глаза. Его взгляд так и кричал. «Я тебя, сука, ненавижу». Каждый раз, когда он смотрел на эту непринуждённую морду, ему хотелось выпалить эти слова, превратить их в кучу маленьких осколков, которые безжалостно распотрошат внутренности любого, кто посмеет стать на пути. Хотелось, чтобы парень так же страдал от чужой ненависти, как и он. Чтобы зубы от сдержанности буквально скрипели, а костяшки пылали от боли сжатых кулаков. Хотелось минимально, чтобы Рома наконец понимал, что от одного взгляда на это суворое лицо — тошно, от одного только его слова — мерзко, от одного движения — просто невыносимо. Но, какое дело Пятифану до его ненависти? Уж больше сказать, в этом у них есть хоть какая-то взаимность. Взаимная ненависть. Чужое лицо вытянулось в немой гримасе злости, удивления, взгляд изучающий, словно хищник смотрит на свою добычу, рассматривает, цепляется за его движения, запоминает все слабые точки, чтобы в нужный момент напрыгнуть, разорвать, съесть и не заметить. Больше всего в этом мире Петров ненавидел одно — глаза Ромы. Он не мог терпеть, когда эти две бездны всматриваются в него, изучают, ненавидят и презирают. Его взгляд был по-настоящему пугающим, некомфортным, от него хотелось убежать, спрятаться, лишь бы никто никогда на него так не смотрел. Под этими глазами ощущаешь себя слабым, слишком беспомощным, словно его глаза так и горят сказать все самые плохие слова в мире. Единственное, что вынес для себя Антон — никогда не поддаваться этому взгляду, смотреть так же, принимать во взгляд всю хладнокровность, не давая даже злости и раздражению вылезти наружу. Даже если бьют, если гнобят и унижают, быть сильным, иначе зачем ему быть? Так учил отец, когда все ещё было хорошо, он это запомнил на всю жизнь, каждый раз, когда в голове пробегает трусливая мысль убежать, заплакать, показать страх и слабость, в голове как по сигналу слова отца. Такие пронзительные и очень строгие, явно с посылом достучаться до сына тряпки. «Не смей позорить свою честь, Антон. Раны и шрамы мужчину украшают, а если будешь слабачьем, которое от любой стычки пятки сверкают, то какой из тебя мужчина? Лишь жалкий трус». Он никогда не смел идти на укор этим словам. Никогда не сбегал, не плакал, максимум — это болезное шипение или же сдавленное мычание. До переезда сюда эти наставления мало где помогали, но теперь это его визитная карточка, туз в рукаве, что угодно, из-за чего он все ещё на плаву, все ещё с поднятой головой смотрит безразлично в глаза Пятифану, все ещё говорит, а возможно, все ещё живёт. Не хотел разочаровывать отца, хоть даже и мысленно, хоть это и не отец его вовсе, того папу Петров бы не посмел разочаровывать. Никогда. — Как мы заговорили, смелый стал? Тебе Бабурин вчера видимо слишком сильно по башке въебал, раз уж такой борзый вызвался. Мне свои зубки скалить не надо, Морозову не трогал — был бы целочкой, — взгляд стал насмешливым, словно одноклассник вот-вот и уйдет от скуки, показывая насколько неинтересная перепалка получилась. Будто, Антон его личный клоун, к которому можно было приходить за весельем каждый раз, когда скучно. Но мимика явно выдавала чужую агрессию, которая медленно, но неумолимо, переходила в ярость. В отличии от Петрова, Рома не обладает той самой сдержанностью, как минимум в мимике. — Да кто её трогает, Ромка? — Антон наигранно удивился, широко распахнув глаза, будто был очень возмущен, — Я бы никогда, это вот, Полина сама ко мне лезет. Наверное, видит единственного нормального в этой деревне, а не отшибленного, который её собственностью возомнил и к любому столбу ревнует, — фыркнул, закатывая глаза, всем видом показывая, как ему безразлична эта стычка. Пятифану не удастся его переубедить. Антон не отступит, ведь знал, что стоит на кону. Немой спор настолько засел на подкорку его сознания, что он хватался за него как за последний луч солнца в кромешной тьме. Голубые глаза заблестели в темноте, показывая заинтересованность в этой игре, правила который были понятны всем: проявишь слабину — проиграл. Петров не любил проигрывать, просто ненавидел. Только сейчас взгляд устремился на чужое лицо, что вытянулось в злости. Бровь подрагивала, очередная особенность Ромы, когда тот сильно злится, показывая, одно лишь — тебе пиздец. — Тебя нормальным? Она скорее из жалости решила с тобой закорешиться, Полина она такая, всех слабаков жалеет, — слова ударили по Петрову, из-за чего в груди очень неприятно защемило, словно сердце скрутилось в петлю, отказываясь принимать услышанное в серьёз. Слова превратились в острое лезвие ножа бабочки, пробили грудь, делая круг, дабы окончательно выбить все чувства из сердца глупого мальчишки. Дело не в Полине, далеко не в, возможно, правдивости сказанного, совершенно в другом. Антон, блять, никакой не слабак. В груди вылилось лишь чувство неприязни, что отлично показалось во взгляде, ведь никто не посмеет обзывать его слабаком. Пока этот кто-то не залезет в его шкуру, не пройдет его жизнь, никто. Антон это презирал, никогда не позволяя себе назвать человека слабаком, ничтожным, точно так же презирал жалость, как минимум, в его сторону. И уж человек, у которого из забот лишь у кого сегодня сигареты украсть, не будет ему разглагольствовать за слабость. Захотелось вцепиться кулаками в мерзотное лицо напротив, разодрать всю кожу, без капли сожаления. Взгляд потупился куда-то вниз, будто стараясь принять реальность этих слов, всего на секунду, разрешая наконец открытой злобе вырваться наружу и со всей силы пихнуть от себя хулигана, который, больше от неожиданности, чем от сильного удара, отлетел в дверь кабинки напротив, а Антон лишь шаг вперёд. — А тебе что, завидно? Ведь она жалеет каких-то «слабаков», а не тебя. Ну ты уж на Полину не злись, может она не хочет с будущим уголовником жизнь связывать, вот ей нормальные люди и по душе, — ухмылка настолько насмешливая, будто он сказал нечто настолько больное и жестокое, что не смеет скрыть удовлетворение. И взглянув на чужой злобный оскал, эта ухмылка лишь растёт, как и ощущение мести в груди. Больное за больное. — Чмошник, ты бы ебало свое вальнул, а то твое личико пидорское и разукрашу в два счёта, — лицо хулигана извергало ярость, словно вот-вот и он набросится с кулаками, изобьёт до смерти, выгрызет глотку своим оскалом, не оставит ни кусочка плоти, лишь бы закрыть чужой рот любыми способами. Взгляд неясный, слишком отрешенный и пропитан ненавистной злостью, что стал до безумия знакомым. Рома слишком читаемый. Ну, или же Антон думал, что с лёгкостью читал чужие эмоции, веря в свою проницательность больше, чем в самого себя. — Да даже если ты поменяешься, Полина все равно тебя не полюбит. Она не станет на таких конченных время тратить. — Антон проговорил это со всем холодом которым только мог, не давая и шанса получить такое желанное для Пятифана в этой стычке — чужие эмоции. Хотелось выплеснуть словно яд, хотелось всю ненависть в одном только взгляде вывести наружу. Но все это осталось лишь подавленным. В то время как Рома подлетел, хватая чужую рубашку за воротник и притягивая к себе, из-за чего чужие лбы больно стукнулись. Петров от неожиданности дёрнулся, а после постарался скинуть с себя чужие руки, но все так же безуспешно. — Ну, уж точно не на тощего додика ей время тратить. Все ещё надеешься, что она не делает одолжение, общаясь с тобой? — чёртова насмешка, а кулаки уже готовы разбить лицо напротив. Буквально выплюнул слова в лицо, от чего стало тошно. Стиснув зубы до ноющей боли, эмоции уже сдерживать не получалось. Хотелось надавить так же, сделать больно до самых глубин сердца, хоть на секунду. Кулаки тут не помогут, ведь как говорили умные люди, моральная боль намного хуже физической? Хотелось вмиг знать все больные места хулигана, чтобы медленно разрезать каждое, оставляя глубокие следы, давать чуть зажить, чтобы разрезать с новой силой. — Интересно, знает ли твой папаша, как тут сыночек куролесит? Да ты само разочарование, Пятифанов, — с наигранной грустью пролепетал юноша, сразу же давая волю насмешливой ухмылке и яростному взгляду. Но не успел сообразить, как в следующую секунду Петров ощутил лишь сильнейшую боль в щеке и челюсти, а после и в спине с локтем, которые приняли удар об холодный кафель на себя. Взгляд он поднимать не смел, сразу бы раскрыл все потрясение, боль и ужас на своем лице. Больно было невыносимо, словно ему вместе с воздухом выбили мозги, оставляя лишь пустоту и саднящее чувство боли. Останется синяк, лишь бы не гематома. Ощущал, как на лице будет красоваться фиолетово-синее пятно, буквально крича тем самым: «Я тот самый слабак, над которым все издеваются, да, я ебучая груша для битья!». Над этим подумать времени не было, хотелось зарыдать от досады своего положения. Ощущения, что он вновь побеждён, вновь остался в проигрыше. Перед глазами пропали черные пятна, а писк в ушах прошел так же быстро, как и появился. Рома бил особенно сильно. Не как Семён, а с явной тактикой и скоростью, контролем силы и анатомией. Ведь он ударил ровно в скулу, и будь удар ниже или же выше — Антон бы возможно и не выжил, мало кто выживал от удара в висок или сонную артерию, но ударил так, чтобы и нижняя и верхняя часть болели ни чуть не меньше, отчего предательское жжение в глазах подкралось столь же неожиданно. — Мне даже пиздить тебя мерзко, чудик, — бросилось словно кислота, которую вылили исподтишка на голову Антона, после чего послышались шаги из туалета. А вместе с ним и предательская, одинокая и слишком жгучая слеза на кафель. Рома ушёл, а вместе с ним и вся злость и раздражительность, оставив лишь позорное чувство вины. Вины, ведь Антон поддался искушению этих глупых чувств, послушал дьявола на плечах, что так и кричал сказать что-то, что даже по его моральным принципам запрещено. Вины, потому что сказанное было как никогда лишним, очевидно личным, и Антон даже одним глазком не имел права лезть в это. Лёгкая раздражительность от этого же чувства убивала, ведь не должен он чувствовать какое-то сострадание к нему. К Пятифану. Человеку, который ни раз в его сторону это сострадание не почувствовал. В какой-то мере, он даже благодарен, что Рома ушёл, ведь показываться в таком виде было буквально запрещено. И Антон искренне не понимал своей реакции, ведь когда Бабурин его бил такой реакции не было и близко. Но внезапно, до Петрова наконец дошло, взбрело перед глазами красной строкой. Пятифанов впервые сам его ударил.

***

Блондин сидит дома, рисуя какую-то выдуманную картинку, пока в голове бушевали мысли. Они терзали, сжирали изнутри, без цели дойти до какой-нибудь конкретики, из-за чего голова в буквальном смысле кипела. А все ли правильно он сделал? Неужели, он опустился до уровня Ромы и его корешей? Правильно ли было целенаправленно бить человека по больному? Нет, не правильно. Но в глубине души что-то тёмное отзывалось, проговаривая, что такие как Пятифан в полной мере заслужили и похуже, а это так, детский лепет. Но здравый рассудок пытался не воспринимать это, ведь в его голове такое поведение было изначально проигрышным. Разве адекватные люди так поступают? «Адекватные люди давно бы дали по морде и забыли, ты один мнешься как девчонка», — чужой, не живой голос прервал глупые мысли, заставив думать, а не чувствовать. Наконец анализировать происходящее, понять, что терпеть в любом случае было не лучше. Возможно, тем, что Антон начал «наступление», заставит Ромку быстрее разочароваться в своих силах на счёт Полинки, тем самым, отстанет от него? Возможно, эти слова лишь подожгли огонь, которого можно было и избежать если бы не его упрямство? Терпеть не лучше, да, Антон не способен просто поддаться какому-то гопарю с района, просто потому что тот может легко сломать ему пару конечностей. Дома он не был скуп на колкости отцу при любой ссоре, но тут был другой случай, просто потому, что Антон знал чего ожидать от собственного отца. Но чего ожидать от Ромы — он даже не предполагал, потому что даже рассуждать было страшно, когда понимаешь, что все эти рассуждения могут быть задействованы на тебе самом. Уж лучше готовиться к худшему молча, чем жить в буквальном страхе. Сейчас хотелось заснуть, хотелось увидеть кошмар, проснуться от ужаса и выпить таблетку, лишь бы эти мысли исчезли навсегда. Какого черта он чувствует вину? За что? Злость пробила током тело, пытаясь вразумить своего хозяина, который строил из себя невесть что. Голова болела, на щеке красовался огромный синяк, второй по счёту, скоро весь будет опухший и синий, как труп ходячий. Бледную, чистую кожу в некоторых местах покрыли капилляры, которые уже не выдержали такого ужаса, явно позорно сбегая. Мазь помогала сильно, он не выглядел так, будто его пчела ужалила, лишь лёгкая отечность чувствовалась и боль, когда Антон привычно надавливает на боевую рану. Он любил так делать, это было чем-то настолько обыденным, сколько и сжимать зубы до боли, до дрожи и шума в ушах. Приносить самому себе боль — это его личное лекарство, прямо как пощёчина приводила в чувства, дабы доказать самому себе: он все ещё жив, все вокруг него реально, он не оставался лежать где-нибудь на снегу, замерзая окончательно. Сидя за письменным столом, руки инстинктивно выводили линии на бумаге, рисуя что-то выдуманное, то, чего хочет видеть его тронутый мозг. Вот лес, могучими деревьями как-то резко вырос перед глазами, нагоняя ужаса, показывает всем видом, что далеко не дружелюбны к чужакам. Тот самый пруд, дивно отражая непривычную суровость леса, полностью передавая чужое настроение, дабы никто не усомнился в увиденном. Пруд казался живым, будто вот-вот подует ветер и прозрачная гладь вмиг исказиться, поломается как хрусталь, через время собирая себя по кусочкам, возвращая звёзды и небо на место, показывая ещё более злой лес. Вот девушка, бесстрашно опустив ноги в мягкую, водную гладь, даже не всматриваясь в суровый лес, словно для неё он не казался злым и чужим, а таким же родным и добродушным, как лес за окном. Шатенка с спокойствием покосилась на полную луну, которая испугалась чужого взгляда, быстро спряталась частично за облаками, которых и не видно из-за темноты. Звёзды насмехались над трусливости своей соседки, слишком равнодушно поглядывая на девушку, будто знали, что та ничего им не сделает. Хоть никаких цветов на рисунке не было, Антон точно знал, девушка — с пронзительными голубыми глазами, которые темнее позднего облачного вечера. Ни одно море не глубже, чем эти глаза. Никто не смел в них смотреть, чувствуя, что та их затянет в пучину этой глубины, не давая даже шанса на спасение или бултыхание. Пронзительный и ужасающий взгляд сначала парализует, без возможности даже моргнуть, не говоря о крике помощи, а после схватит, утаскивая в эту пугающую глубину, да так, что и пискнуть не успеешь. Где-то, он видел такие глаза, под напором которых хотелось исчезнуть навсегда, лишь бы никогда не чувствовать мерзкий страх, сковывающий движения. У Ромы такие же. От этих мыслей брови нахмурились, буквально стиснув челюсть на мысли. Ничего не такие же. У него две черные дыры, которые безрассудно поглощают все живое. Совсем не такие как у этой девушки. У него они совсем неживые, совсем несправедливые. Пропасть, манящая лишь идиотов, которым быстрее хочется умереть, раз они считают привлекательными глаза хулигана. Они опасные, злые, зверские, какие угодно, но не манящие. Слишком пустые и бесчувственные, без живого огонька, без теплоты и строгости. Хоть и обычными их не назвать, обычные были у Семёна, обычные у отца, но не у Ромы. У него глаза особенно ненавистные, особенно противные и мерзкие. Не манящие, уж точно. Четкие, острые черты лица, которые разрежут брюхо любому кто посмеет приблизиться. Выразительные брови, точно были нахмурены, хоть незнакомка и сидела в профиль. Фактурный нос, с небольшой горбинкой, но вздернутый, словно ставил точку в её незабываемой внешности. Она не была похожа на тех девочек, которые ходили по школе. Девушка словно существовала лишь на подкроках его сознания, где-то в мыслях, затерявшись между рассуждениях о смерти и ненависти к Пятифану. Она внушала уверенность, словно олицетворение слова «справедливость». Чувствовалось, что незнакомка не даст себя в обиду, готова выпотрошить чужие внутренности без задней мысли, только если покажется где-то рядом какая-то опасность. Темно-каштановые волосы до талии слегка развивались на бесстрашном ветру, которому ни одна преграда не по чем, но тот словно перебирал чужие пряди, а никак не пытался унести с глаз долой. Ветер будто шептал ей на ухо разные истории своего не лёгкого бытия, любовно держа в руках чужие волосы, боясь, что девушка вот-вот уйдет из его объятий. Незнакомка не была похожа на обычную девушку. Даже та же Полина и рядом с ней не стояла. Полина. Как она там? Спокойно ли дошла? Как же Антону не хотелось впутывать девушку в их дела, только сейчас понимая, что глупый спор не стоял игры на чужих чувствах. Вспоминая все истории о любви и книги, точнее романы, которые он читает на досуге, ему тяжело сопоставить их с Полиной. Она, словно ласточка, такая же свободная и шустрая, всегда берет все в свои руки. Олицетворение слова «спокойствие» и «нежность». Морозова всегда могла поддержать, Петров уверен, что будь они близки, точно бы он как-то расплакался ей в плечо, вываливая всего себя на блюдце с золотой каёмочкой. В её ноги должны положить весь мир, дабы она спасла планету от вымирания, лишь своей добротой и любовью. Создана для творения и уж точно не для такого как Петров или Пятифанов. Нет, она большего достойна. Вот уедет в город, встретит настоящего мужчину, и про деревню эту навсегда забудет. Полина манящая, ей хочется доверять, в её объятиях хочется зарыдать, а после заснуть. Ей хочется рассказать все свои тревожные мысли, познакомить с Олей, Антон уверен они бы подружились, но. Разве это любовь? Парню не хочется её целовать, он не хочет копаться в её душе и сознании, узнавая все новые факты о её жизни. Ему не хочется провести с ней целую вечность, поимённо знать всех тех, кто был когда-то груб с ней. Ему не хотелось разделить с ней все самые ключевые жизненные моменты.       Разве это чувства? Да, Полина хороший друг, но девушка? Её вкус не чувствуется, она не ощущается как что-то личное, от неё нет той сладости или кислости, она…обычная? Нет, далеко не обычная, но совсем не особенная для Антона. Быть может, юноша лишь вбил себе это в голову? Разве он чувствовал любовь когда-то? А дружба у него была? Нет. Возможно, он просто навязал себе это чувство, что бы не чувствовать себя чёрствым? Возможно, Антону суждено остаться одному до конца своих дней? Возможно, он слишком мало знает девушку, чтобы думать о таких запретных вещах, как чувства? Взгляд резко устремляется на рисунок, слишком неожиданно выскакивая из своих раздумий. Карандаш падает из руки, пока сама рука в ужасе дёргается куда-то в сторону. В глаза бросается очертание волка среди деревьев. Высокая, крупная фигура человека, полностью в шерсти, с мордой псины уставилась прямо на незнакомку. Глаза чудовища нагоняют ужас, два светящихся шара не были притягательными, наоборот, от них хотелось вскочить и выбежать из комнаты, сжечь рисунок, разорвать в клочья, лишь бы из памяти пропал удачный образ для его кошмаров. Звериный оскал, который нагонял ужаса, с слюной смотрящий на девушку. Чужая фигура возвышалась, казалось, будто даже деревья в позорном страхе застыли, в ужасе делая вид, что их вообще нет, дабы это чудище не тронуло хотя бы их. Лес, казалось, ещё больше обозлился, будто устремив свой цепкий, грозный взгляд прямо на волка. Словно скривился от отторжения к гостю, пытаясь выпихнуть из своей территории, чтобы пёс не позорил его честь. Лес явно не питал добрых эмоций, таких как к незнакомке, к тому, кто позорно прятался за его деревья. Хоть взгляд и вид чудовища кричит о его опасности, стойка говорит об обратном, словно тот и не желает нападать. Интересно, но между героями этой картины можно было провести параллель, и, как бы сказали возможно выдумщики, а возможно очень проницательные люди, словно само нутро наблюдает за хозяйкой из темных углов души, пока та с каждым днём все ближе к тому, чтобы дать свободу волку, разрешение принять чужой облик в свое тело. Но это лишь выдумки, ведь от животного не было ожидания, за ним не было мнимого беспокойства, лишь спокойное наблюдение. Как делают хищники, стараясь ухватиться взглядом за каждое движение жертвы, выждать нужный момент, чтобы наброситься без задней мысли, просчитывая свой каждый шаг наперёд… — Тоша, я принесла нам хлеб с маслом и сахаром! Мама сказала что б я отстала от неё со своей сгущенкой, поэтому я сделала их сама! Попробуй, — поток мыслей оборвала счастливая Оля, которая радостная вбежала с тарелкой и чашкой чая, отрывая чужое внимание от рассматривания собственного рисунка, который был очень резко и громко закрыт одним движением руки, — Я чай не буду, но ты его очень любишь, поэтому я тебе его сделала, — девочка смотрела с улыбкой и трепетом. Разве ему нужна любовь когда она буквально живёт за стенкой? Оля не ждёт подвигов и не строит загадки, она всю свою душу Антону без гроша отдает, даже не глянув. Единственная девушка, которая до конца его дней рядом будет, которую защищать и беречь хочется. Это любовь? Однозначно. Парень не знает, как его сестра в этом мрачном и жестоком мире остаётся такой счастливой. — Не обожглась? — взгляд с доброй насмешкой, а лицо вытягивается в улыбке. Антон ставит стул рядом с собой, паралельно убирая принадлежности со стола. Мысленно он находится не тут, ведь странный рисунок никак не исчезал из головы. Как он смог нарисовать подобное? Каким образом из всего на свете его фантазия изобразила именно это, в таких точных деталях, словно он сам лично видел эту картину в живую. Кто эта девушка? На людей у Петрова была память хорошая, но с фантазией проблемы. Ему никогда не удавалось придумать складный образ человека, а тут раз, и придумал детальную девушку, которую явно не видел до этого в поселке. Но, она казалась такой живой, словно вот-вот повернёт голову к чужому пытливому взгляду, кидая свой: злой и недовольный. С чего вдруг с размеренных мыслях про Морозову, его руки сгенерировали нечто ужасное. Быть может, мозг предвкушает скорый сон и очередное ночное пробуждение в оковах страха и паники? — В этот раз нет! Слушай, Тош, давай ты мне перед сном сказку прочитаешь? Пожалуйста, всего одну! Я так быстро засыпаю под твое чтение, — девочка мягко улыбается, с особой нежностью глядя на брата, и только после садится рядом, но не спешит есть. — А папа дома? — не хотелось бы попадаться ему на глаза, вечером он, как правило, злой. Лучше лишний раз пересидеть, чем получить — это правило было буквально выжжено на подкроках сознания, поэтому даже такое, казалось, малое действие как дойти в комнату напротив и назад, сейчас казалось просто ужасающим. Антон слишком хорошо знает отца, так же хорошо он знает его особый дар уметь обвинить во всем на свете, даже если ничего страшного в его каких-то действиях нет. — Нет, он уехал куда-то. Так что, согласен? — Оля смотрит с надеждой, пока парень вспоминает как пару лет назад, когда они приезжали на все лето к бабушке, она боялась засыпать одна из-за совы. Тогда у девочки развилась очень большая фобия открытых окон, и даже в квартире, живя на 5 этаже, она всегда их закрывала. Из-за этого на неё часто мог позволить себе ругаться отец, а в его словах так и видны были недоказанные, сожжённые ещё на моменте попадания на язык: «У тебя точно все хорошо с головой, может тебя к врачу отвести?». Сейчас отец не скуп на такие высказывания в сторону сына, и это стало даже обыденностью. В те времена Антон не на шутку боялся за сестру, ведь та говорила, что злая птица преследует её везде: и во снах, и наяву. Из-за этого девочка долго не могла заснуть, сбивая себе полностью режим, но лучше не спать, чем чувствовать на себе чужой мерзких взгляд. Больше всего его напугал когда-то разговор, в котором она очень красочно описывала, что сова выманивала её на улицу в лес. Честно говоря, после этого Антона начала пугать паническая боязнь сестры этой птицы. Ведь она может сойти с ума от этого страха, и это был его самый главный страх. Ему до сих пор снятся сны, где он приходит проведывать сестру в психиатрическую больницу. — Хорошо, доедим и прочитаю я тебе сказку. — Про белоснежку! — Про белоснежку, — Петров посмеялся с детской радости, а после решил не затягивать с сказкой, и после трапезы и бессмысленных разговоров, сразу пошел читать сказку сестре. Где-то на середине снизу начался какой-то грохот, Антон напрягся, в голову закрались самые страшные мысли, которые отразились на чтении, ведь оно стало стало не совсем внятным, скомканным. Будто, он пытается делать несколько вещей разом: следить за дверью и читать. В прочем, он сразу понял, что отец пьян. Слишком долгая попытка открыть дверь ключом, после невнятные громоздкие шаги и слишком резкое обращение с одеждой дали знать об этом сразу. Чужое поведение парень знает на слух и может сразу понять в каком состоянии пришел отец, дабы придумать куда прятаться в случае чего. Когда эти шаги стремительно пошли на второй этаж, дыхание затаилось. Борис бы не пошел просто так по лестнице, он знал, что тот всегда раздевается и просто заваливается спать прямо в гостиной. «Значит, шансы остаться не побитым очень маленькие» — словно ведро холодной воды на голову пришло осознание. — Олечка, солнышко, привет, — все надежды разбились в секунду, когда дверь стремительно открылась, а тело завалилось к сестре в комнату. Лицо перекошенное, словно мужчина знал, где находится сын. А точнее, сегодняшняя жертва его рук. В прочем, как и всегда, — А ты что тут делаешь? Почему не даёшь сестре спать, а?! — путаясь в словах периодически и переходя на крик, начал отец. То, чего Антон и боялся. — Нет, пап, Оля заснуть боится я ей сказку читаю, — как можно мягче начал тот, лишь бы предотвратить бурю, убежать, скрыться, да вот только поздно. Так ведь и знал, что ничего не будет просто! Захотелось взвыть от досады, понимая, что шансы его все умножены на ноль. Было мерзко говорить с ним мягко, ведь знает: так или иначе, без ран из комнаты не уйдет. — Расскажешь! Против нас с мамкой сестру настраиваешь, да? Не такие мы тебе родители, ублюдок! — звонкая пощёчина, из-за которой старший брат покачнулся, но робко встал на ноги, будто это ему поможет. Отец бил сильно. Сильнее, чем Ромка и Семён. Но от того безразличнее Антон относился к его ударам. Боковым зрением следил, чтобы тот не ударил сестру, которая уже в истерике пискнула на это действие. Сейчас сын презирал отца больше, чем когда-либо, ведь тот бьёт его при маленькой сестре, что по мнению Антона самый мерзкий и ужасный поступок. Ударить того в его комнате, а лишь после увидеть испуганную сестру, которая без тени страха лезет под горячую руку мужчины, вставая прямо перед братом — это одно, но при девочке, которая до этого очень редко видела, что её брата бьют — просто ужасно. Петрову младшему больно видеть чужие слезы паники и страха за родного человека. — Неблагодарный, пока папка на работе башляет, этот только и может каракули свои рисовать, да сестре про родителей хуйню всякую рассказывать, — в голове всплыл момент неприятного знакомства отца с его хобби, по телу пробежались мурашки и небольшой страх за собственный альбом, который тот оставил на столе совсем не кстати. — Хватит выдумывать, я никого не подначивал против вас! Иди проспись, ты пугаешь Олю, — какие-то попытки вразумить и остудить чужой пыл, стали только маслом в огонь, из-за чего на чужом лице аж пыхнул огонь злости и раздражения. — Ты как с отцом разговариваешь?! — резко, чужой кулак влетел парню прямо куда-то в нос, из-за чего тот не удержался на ногах и упал. Очки покосились, но не упали, за что можно отдать им должное. По ладони, которая поднялась, дабы узнать степень тяжести ранения, потекла кровь. «Вроде не сломал, и на том спасибо» — пронеслось в мыслях, когда его дыханию ничего, кроме хлынувшей крови, не мешало. Оля в ужасе закричала, казалось, будто у девочки сейчас случиться нервный срыв. Отец возвышался, рассказывая что-то про его неблагодарность, как тут на эти крики прибежала мать, которая, видимо, спала и не услышала как отец пришел домой. — Ты чего творишь с ребенком?! — только женщина хотела подлететь, как Оля выбежала к отцу прямо под руку. Девочка встала прямо перед братом, полностью закрывая того собой, чужие брови нахмурились, а глаза выражали лишь одну эмоцию, которую Антон на лице сестры не видел никогда, — ненависть. — Не смей трогать Антона! Он ничего не сделал! — начала кричать сестра, не видя даже отца из-за собственных слез. Только было парень хотел отодвинуть Олю от беды, как та резко оказывается откинута куда-то в сторону, из-за чего ударилась боком об собственную кровать, болезно взвыв. Чужие глаза наполнились животным ужасом, а слезы с новой силой хлынули из глаз. Самый настоящий гнев резко перекрыл глаза, давая силы чтобы резко вскочить. Стоило только увидеть, как сестра сидит согнутая хватаясь за бок и жмуриться от сильной боли. Кулаки сжались до белых костяшек, а лицо исказилось в какую-то неровную гримасу злости, отвращения и ненависти. — Отойди, соплячка, не видишь я воспитанием занимаюсь? — будто и не замечая поведения сына, тот обратился к девочке. Тот воспользовался этим моментом, перед тем как его сжатый кулак резко впился в чужое лицо, со всей силы, которой он только мог. Из-за чего пьяное тело пошатнулось и сделало пару шагов назад, хватаясь за лицо и устремив свой гневный взгляд прямо на сына. Тот же, находился в такой злости, что даже не мог сообразить до конца, что произошло. Сейчас стояла лишь одна задача — защитить сестру. Которая, увидев то, что произошло оцепенела от ужаса, не понимая как реагировать.       — Меня бей сколько хочешь, но её и пальцем тронуть не смей, усёк?! — крича на отца, в глазах читалась ярость, а крик был скорее угрозы, которая не скрываясь слетела с губ. Сейчас хотелось кричать все, что он думает о своем собственном отце, но знает, что это слишком глупо. Злость все так же искажает лицо Антона, а руки готовы к защите в любой момент. Сейчас, казалось, что он сильнее отца и всех хулиганов вместе взятых. Сейчас, он готов убить любого, кто посмеет тронуть сестру хоть пальцем. Только отец хотел подлететь, как мать, которая явно была в ступоре от всего происходящего, вышла из состояния шока, быстро подлетела к отцу, удерживая того руками, причитая, чтобы тот успокоился. — Исчезли с глаз моих! Оба! Знал бы, что такие дегенераты вырастут никогда детей не заводил, скотины бессовестные, — последнее было кинуто уже в след Антону, который взял Олю за руку и потянул в свою комнату, быстро закрывая на замок, который мало бы чем помог в случае чего, но давал фантомную защиту. Руки тряслись у двоих, только если у первой от страха, то у второго от внезапного прилива злости и осознания происходящего. Он только что ударил родного отца. То, что казалось лишь в мечтах сейчас Антон воплотил не задумываясь. Перед глазами поплыло, то ли от ситуации, то ли от все ещё крови из носа, которая не особо хочет останавливаться, только волнует это его меньше всего. Несмотря на накатывающую панику, брат быстро взял в охапку объятий сестру, судорожно проводя по волосам, из-за чего та начала тихо всхлипывать ему в плечо. Захотелось разрыдаться вместе с ней, но слезы давно высохли, вместе с эмоциями. Гордость резко хлынула по всему телу, сопровождаясь мурашками и покалыванием пальцев. Понимание, что Антон защитил Олю побежало перед глазами красной строкой, а улыбка очень криво появилась на лице. Не то чтобы бить других людей — верх гордости, но сейчас, защитив близкого человека и себя, этим действительно хочется гордиться. Отец никогда не трогал сестру, а жест «Не трогай Тошу!» — всегда действовал как успокоительное для отца, хотя бы на время. Но сегодня, когда тот буквально ни за что накинулся на сына, так ещё и на дочь, до Петрова младшего наконец дошло. Отец больше никогда не станет нормальным. У него нет шансов. Мысли закричали, закивали и согласно начали обсуждать такое яркое поведение. Антон явно понимал, что после сегодняшнего ничего не будет как раньше, хоть надежды на это давно сломлены собственным отцом и всеми его фразами брошенными, как он оправдывался перед Олей на утро, по пьяни. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — голосом бабушки проговорили мысли, и сейчас с этим трудно не согласиться. Видеть отца трезвым — неописуемая редкость, ибо когда он даже трезвый сын не рискует выйти из комнаты, что уж говорить про пьяного родителя. Сестра же, наоборот всегда выходила к родителям, не важно в каком они состоянии. Она свято верила, что все у них в семье наладится, что все эти ссоры и пьянки это так, пустяки. Сейчас же, Антону хотелось верить, что мнимая надежда испарилась, отдавая здравомыслию свое место. Небольшой страх за маму поселился ещё давно, и выслушивая крики за дверью он только усилился. Матери нельзя нервничать, и отец это прекрасно знает. Ненависть на него из-за этого всегда умножается на два, ведь именно из-за него их матери хуже. — Тош… прости, я не думала, что все будет так, это же я прицепились к тебе со своей сказкой, — голос дрогнул, а слова извинения были словно нож в сердце. Не должна Оля за папашу извиняться, не должна всю вину на себя брать. — Оля, ты не виновата ни в чем, во всем виновен только отец, слышишь? Даже не думай себя винить в его поведении, — слова вырвались очень сдержано, ровным тоном, но донельзя уверенным. Взгляд устремился на сестру, разрывая объятия, девочка казалась растерянной, из-за чего её взгляд бегал по лицу брата, — Со мной тебе нечего бояться, я тебе обещаю, родная, пока я тут — никто не посмеет тебя обидеть, — это подействовало как бальзам на душу сестры, ведь она знает, что ласкательные слова и такое трепетное «родная» её брат использует только в редких случаях, когда пытается максимально внушить сестре серьезность своих слов. Она мягко улыбается, не смотря на слезы, и утыкается головой в грудь старшего, пока её нежно гладят по волосам. Слов больше не нужно, немая поддержка и понимание летает в воздухе, им этого достаточно, чтобы быть уверенным в надёжности друг друга. Иногда Антону казалось, что сестра действительно умеет читать его мысли, ведь та могла в самый ужасный момент подойти и просто обнять, без слов. Никогда не заставляла рассказать, никогда не давала усомниться в своей проницательности. И этого хватало, чтобы хоть на минуту, но Петров почувствовал себя в спокойствии, понять, что проблемы медленно его опускают, а гнетущие мысли в страхе летят далеко и надолго, стоит сестре сделать это незамысловатое действие. Ведь это больше чем тысячи слов, насколько понимающе выглядело решительное действие сестры. Сейчас все происходит точно так же, немое правило впилось глубоко под кожу: словами тут не поможешь. Такие моменты Антон ценил больше всего, ведь они, как показывает практика, намного ближе, чем красивые речи и сладко обманчивые слова. Оба знают, что хорошо ничего не будет. Ни завтра, ни через неделю. Оба из кожи вон лезут, чтобы хорошее таки настало, и если один не верит уже в это, вторая заставляет верить, ведь знает, что хорошо будет. Обязательно. Через год, два — неважно, будет. Это вселяет надежду, мнимую, маленькую, но надежду. — Тоша, у тебя же кровь, — девочка отстранилась, указывая на чужие руки, а взглядом на нос. Глупо глянув на правую руку, он в удивлении увидел разбитые костяшки 3 пальцев, не включая и мизинец. Неужели так сильно ударил, что смог до крови разбить? «У меня и вправду слишком тонкая кожа — усмехнулся своим мыслям Антон, — Как там говорили, желания материальны? Вот уж точно». Нужно в ванную, хорошо, что та хотя бы рядом, но даже это не спасает от отца. Кто знает, что взбредёт тому в голову. — Так, Оля, — взгляд строгий, уверенный, чтобы ещё у корня отрезать все возражения. Так умел только Антон и его мать, от которой он, собственно, и позаимствовал поведение. Тон точно такой же, словно перед ним девочка не молча слушает, а вот-вот истерить начнет, — Ты сидишь тут, а я пойду в ванную, возьму аптечку, твой синяк мазью намажем как раз, — сестра только открыла рот, да бы высказать возражение, мол: «— Не стоит, я не сильно ударилась!», но чужие глаза её тут же остановили, из-за чего она лишь закрыла рот и кинула. Парню этого более чем хватило, поэтому тот быстро прошмыгнул из комнаты в ванную. Стоя у зеркала в ванной, Антон осматривает свое опухшее лицо, на котором вновь красуются раны. Отражение уже казалось обыденным, не удивительно, ведь легче сказать сколько раз он видел себя за последний год без ран, чем с. Тяжёлый вздох, и быстрая попытка остановить уже слабую кровь, оказываются вполне удачными. Опыт, — с какой-то горькой улыбкой проносится в голове, конечно, за последний год этого «опыта» хватало с головой. Не заметив за собой, Петров поднял свою футболку, под которой красовались множество: синяков, где-то фиолетовых, где-то пожелтевших; шрамов, разных по длине и цвету, некоторые отдавали синим, показывая свою глубину; порезы, которые хаотично разбросаны то на рёбрах, то на бедрах, то где-то на боках. Синие шрамы были напоминанием, о собственной трусости и слабости, которая выходила только таким способом. Антон точно не помнит, когда резать себя, калечить, вызывать боль, стало настолько же обыденным, как просыпаться. Каждый шрам — был напоминанием, о собственном отсутствием контроля над эмоциями, которые вот-вот взяли бы лидерство в его голове, но вышли лишь красными дорожками крови по собственному телу, признавая собственный проигрыш. Сейчас — эти шрамы казались унизительными. Парень до сих пор помнит, как появился первый «синий». Это было в 13 лет, когда его кожа только-только начала подвергаться издевательствам. Тогда, Антон хватался с ужасом за бок, сжимая кожу и коря свой, явно, недоразвитый ум. Сцена, как его кожа разошлась и показалась белая жировая прослойка, которая в секунду заполнилась кровью, застыла где-то глубоко в сознании, и лишь 25 кадром проскакивала при взгляде на шрам. Мальчику даже хотелось сказать матери, дабы они поехали зашивать! Да вот только, смелости и не хватило, слишком унизительно было признавать матери, что кроме отца ему боль приносит ещё и он сам. Поэтому, тогда Антон испоганил свой носок, чтобы остановить кровь, обработал и заклеил пластырем. Пластыри на свежих и глубоких порезах — это немая традиция, или же попытка скрыть проблему, будто её и нет. Вскоре шрам стал сам затягиваться, и сейчас бо́льшую его часть покрыта слишком белой, не ровной кожей. Более новые синие, ещё отдают фиолетовым, а некоторые все ещё под коркой раны. Касаться их странно и не приятно, так же как и проводить пальцами по хаотичным порезам. Они — это когда просто хочется перекрыть резкую истерику или слишком активную злость. Синие были показателем самых тяжких моментов в его жизни, поэтому их всего на теле было 4 штуки, и про каждый Антон может рассказать в деталях, но только себе, он бы никогда не поведал кому-то их историю, кроме своих преданных слушаталей — одиночество и тишина. Порезы это так, обыденность, они не такие уж и глубокие, но сделаны четко и размашисто, в одном месте, чаще всего пересекаясь друг с другом. Хоть они и не глубокие, но длинные и их много в одном месте, из-за чего после долго не успокаивается приятная боль, под которую Антон, чаще всего, и засыпает. Он не задумывался кто он мазохист, садист или какая-нибудь ещё дрянь, волновало это мало, ведь рука сейчас рефлекторно потянулась за складным ножом, с остатками крови на лезвии. Помнит, как в 12 лет украл у отца этот нож из его коллекции. Не слишком большой, он самый стандартный вариант для самообороны, служит частично правильно, защищая Антона от собственных ментальных проблем, которые легче вылить из себя красной жидкостью, чем решить. Да и как? Тут? В этой глуши найти мозгоправа? Или отцу сказать, что его сын тряпка и ему нужно в больничку? Полетит в психушку быстрее, чем видит. Поэтому, калечить себя единственный выход, не стать же ему слабаком, который от любого кривого слова хвост подожмёт, убежит в страхе и слезах? Ну уж нет, такого унижения Петров сам себе не позволит. Махом руки нож открылся, показываясь при всей красе хозяину. Возможно, он не настолько хорош как другие папины ножи, которые он давно продал и спустил на бухло. Антон помнит, как папа ему показывал разные трюки с ножами, учил ими пользоваться, куда можно бить в случае чего. Даже под каким углом, хотя в мыслях парень не думал, что в критической ситуации будет думать куда бы ударить, чтобы за убийство не сесть. Больше всего, Петрову младшему нравилось смотреть на трюки ножа бабочки, любимого у отца. Нож, в бордовых разводах на рукояти, которые были похожи на стекающую кровь, которые всегда блестели на солнце. Сам нож был черным, всегда идеально заточенным, и как же превосходно он выглядел, идеальное сочетание чёрного, бордового и серебряного лезвия — буквально сводил с ума, держать его в руках было одно сплошное удовольствие, руки становились будто более мужественнее, грубо и красиво. Родитель всегда говорил, что он перейдёт по наследству ему ещё. Всегда учил, что это очень опасные ножи, и как он ласково говорил: «С ним нужно ещё подружиться». Папа хорошо «дружил» с ним, поэтому всегда показывал самые опасные и непонятные трюки, рассказывая, как правильно его хотя бы открывать. И Антон всегда слушал, у него даже получались какие-то легчайшие действия, но шрам от того ножа до сих пор красуется на ладони. Служит неким напоминанием, что одно лишнее действие с таким ножом — можно и пальца лишиться. Нет, его отец не был каким-то бандитом, он был скорее обычным любителем, который любил коллекционировать такую странную и опасную вещь. С одной стороны может показаться, что отец пытался воспитать хулигана или того же бандита, но это не так. Всю жизнь мужчина утверждал, что нож не должен быть применен в драке, всегда был за мораль и драки только в защиту любимой женщины и своей чести. Единственное, что пытался родитель — это воспитать мужчину, видимо слишком перестарался с воспитанием. Нож отражает свет из-за лампочки над головой, а мысли так и умоляют Антона поддаться искушению, провести острым лезвием по коже, дать крови волю, вместе с остатками злости. Наконец упиваться приятной, ноющей болью в боку, забыться обо всем на свете, хотя бы на этот вечер. Но здравый смысл твердит, что сейчас надобности нет, нельзя, чтобы это занятие переросло в привычку и зависимость, в которую захочется окунуться в любой момент. Думать о том, что это уже давно привычка, не хотелось. Ведь он лишь где-то глубоко в голове понимал, что подписал себе приговор ещё там, в своей комнате, в старой советской квартире, когда решил впервые заглушить одну боль другой, именно тот день стал роковым, и эта зависимость пострашнее курения, она навсегда. В любой момент когда боль, злость и горечь захватывают с головой, эта мысль появляется в голове, словно паразит, но она неизлечима, ведь настанет день, когда ты вернёшься к прошлому, проведёшь острым лезвием по белоснежной коже, дабы эмоции тонкой алой струйкой стекали по ногам, дабы хоть на секунду заткнуть эту черную дыру у себя в груди, почувствовать себя живым и настоящим. Нужно иметь силу воли, иначе сладость наслаждения поглотит с головой, тогда и начнётся начало конца. Хоть это издевательство над собой и приносило удовольствие, Антон не позволял себе резаться просто от нечего делать. Старался оправдать себя, защитить в собственных глазах, что это не слабость, он может остановиться когда захочет и вообще такого рода деятельность только в самые тяжкие моменты, но… В голове давно кричала мысль, что даже эмоции были не такими позорными. Эту колкую правду парень откидывал глубоко в голову, не давая и шанса вылезти наружу вновь. Сейчас, смотря в зеркало, становится мерзко. Он выглядит неправильным, хотелось просто снять с себя кожу, лишь бы не видеть то, что показывает ему отражение. Антон ощущает себя холстом, который разукрасили с особой жестокостью, про такие картины потом составляют легенды, очень гармонично называя такие картины «проклятыми». Точно так же он выпускает и свою злость, наводя на листке хаотичные линии, пятна, неровности и прочее. Сейчас, парень чувствует себя настолько идентично, что хочется взвыть, в то время как тошнота резко подкатывает к горлу. Внезапный приступ рвоты игнорировать не удалось, поэтому через минуту туалет смывает мерзость с глаз долой, после чего приходится вновь умыться и прополоскать рот. Морщится, понимая, что все медленно, но верно возвращается на несколько лет назад. А может и вовсе ухудшается. Пальцы аккуратно проводят по острому лезвию, из-за чего оно приветливо блеснуло от света, словно радуясь. Антон вспоминает, как именно этим ножом были сделаны самые первые раны, от глубоких до мелких. Этот нож видел его любым, таким, каким даже собственное отражение его не видело. Будь он человеком, наверняка рассказал бы Катьке о том, как Петров с слезами на глазах пальцами растирал дорожки крови на своих бедрах, а после злостно впивался в собственные свежие раны. Хотя, возможно, будь он человеком скрыл бы его слабости от всех, стал бы другом, из-за которого эта привычка сошла бы на нет? Все может быть. Но сейчас, рука быстро взмахивает вверх, из-за чего лезвие обиженно прячется в рукояти, а одежда быстро скользит назад, возвращая прилежный вид. Вновь гневный, ненавистный взгляд кинут на самого себя, кажется отражение так и застыло с презрительным взглядом, даже после того как фигура парня скрылась за дверью с аптечкой в руках.

***

Девочка стоит перед открытым окном, очень грустно вглядываясь в темноту леса. Она его не любила. Лес казался Оле слишком обманчивым и злым, с нотками грусти и горечи. Она никогда не могла понять маниакальное обожание Антона этим лесом, но с удовольствием гуляла рядом на различных красивых полянах, в то время как брат рисовал открытый ему вид. Антон всегда просил остаться девочку дома, ибо он становится слишком уязвимым и сосредоточен на работе, чтобы следить за сестрой, но та лишь отмахивались со словами, что она уже взрослая. Перечить Оле не особо хотелось, ведь оставлять сестру в этом доме, казалось намного опаснее, чем оставить без присмотра в лесу. Не смотря на всю ненависть между лесом и девочкой, сейчас он казался ей очень спокойным и виноватым, будто это лес не остановил отца по пути домой, из-за чего дети по итогу остались избиты. Что-то было в нем притягательное, что-то, что завораживало и в тоже время отталкивало. Оля даже не заметила, как в комнату зашёл брат, пока тот не начал шуршать в аптечке. Она быстро оживилась и вбила окно в рамку, дабы не напускать ещё больше холода. Девочка осматривала лицо брата, пытаясь выделить раны отца и остальные «случайные», как их называл, собственно, Антон. «Да, с лестницы упал, скользкая была, ты ведь знаешь какие они кривые в школе», «Ой, на льду споткнулся, не обращай внимания», «Сам не знаю, может ночью об угол кровати ударился, или с кровати упал», «Это мне мяч в лицо прилетел, ты же знаешь этих лосей, начнут им кидаться, даже не глядя». Оля была досыта накормлена этой ложью, настолько, что она каждый раз отдавала тошнотой и комом в горле. Она прекрасно знала про одноклассников Антона, прекрасно знала, что они из себя представляют, и слушая очередной слух, ей было страшно услышать знакомое, родное имя. Человека, который для неё является всем. Младшая догадывалась, что её брат, возможно, является изгоем, которого вдобавок избивают. Но никогда не давила на Антона, никогда не вываливала ему все свои мысли, не давала повода тому для недоверия. Знала ведь, что тот сам расскажет, быть может через месяц, через год, через десять лет, но этот момент точно прийдёт, она осознавала это. Младшая знала брата слишком хорошо, чтобы осознавать риски такой правды. Ей хватало, что она знает, хватало робких и коротких рассказов о школе, хватало сухих отмазок. Хватало, потому что страх оказаться в ещё хуже положении, чем сейчас был слишком велик. Оля прекрасно осознавала, что такая резкая, и непременно колючая, правда сломает его окончательно. Тогда, она не услышит даже своего имени из его уст, даже не сможет выцепить из чужих голубых глаз что-то родное, что-то живое и теплое. Этот взгляд надолго засел в самых глубоких местах сознания, каждый раз заставляя по спине пробежать холодку. В тех глазах не было ничего, кроме вечного холода и безразличия, словно человек уже давно мертв, а тело все никак не хочет принимать такую правду, продолжая функционировать скорее рефлекторно, чем отчаянно. Больше не было того теплого, летнего моря, которое встречает тебя мягкими волнами, окутывая всеми нежными чувствами с головой. Началась чертова зима, похуже, чем в Сибири, которую не видела ещё планета, заморозила это море беспощадно, без возможности оттаять хоть когда-то. Море потемнело, застыло, замёрзло в злом принятии происходящего, не давая даже солнцу пустить лучи на свои территории. Оля просто боялась. Собирать брата по кусочкам было безумно трудно, а главное — вместе с ним сломалась и она. Антон, возможно, и не вспомнит, как девочка выросла. Не за месяц, не за неделю, даже не за день, за секунду. Стоило впервые за неделю зайти в комнату к брату, которая была полностью окутана холодом, из-за открытого окна. Просто подойти, дотронуться, взглянуть в чужие глаза — стоило, чтобы детство разбилось вдребезги, а осознание всего прийти очень быстро. Больше Оля никогда не закатывала глупую истерику, когда хмурый брат не хотел смотреть мультики, а хотел спать. Больше Оля никогда не злилась на чужую недосказанность, не пыталась выцепить из старшего чёртову правду, которая жгла Антона изнутри, постепенно сжигая сердце и любые эмоции, оставляя тело ни с чем. Больше Оля не обижалась, не относилась к чужой заботе как данность и обязанность, не влезала в проблемы брата. Она начала осознавать. Увидела абсолютно всю картину чужой жизни, наконец поняла, что жизнь Антона не наполнена радугой и нежностью. Его сломали. И эту ужасную фразу, которая снилась ей уж точно во снах, она не забудет никогда. Так же, как и того чужого брата. Возможно, приехали бы они сюда когда ей было лет 6, Оля с радостью кушала лапшу на своих ушах, без задней мысли, что ей сейчас нагло врут. Но девочке давно не 6, в этому году ей исполнилось 12, она прекрасно осознает всю горечь жизни, и как несладко приходиться хорошим людям, хоть и в столь юном возрасте. Эта несправедливость убивала сестру изнутри, ведь всякие отбросы, будь то эти обидчики, этот Рома, которого она и в лицо не видела никогда, зато наслышана уже о всей его красноречивой биографии, живут припеваючи, а хорошие люди, такие как Тоша, медленно, но верно тонут в собственных проблемах. Оле хотелось помочь, всем, чем только бы смогла, но её единственная помощь — это молча быть рядом, тая надежду, что брату хоть от этого чуточку лучше. — Оль, футболку подними, щас мазь намажем, хоть оценю всю сложность твоей раны, — голос строгий, в такие моменты брат до ужаса напоминал мать, настолько, что девочка на секунду замялась, но сразу же сделала как её просили, тем самым подошла к Антону. На тонкой талии, переходя к основной части живота красовался длинный, но не широкий, синяк. Хотя скорее, гематома. От этого вида у парня сдавило дыхание. Вот, его самый ужасный страх сбылся, стоит сейчас и выжидающе смотрит на брата, пока тот в оцепенении. Сколько раз он засыпал с мыслями, уходил в школу, возвращался, что прийдёт и на девочке будут раны от рук отца? Их было так много, что даже дня не хватит вспомнить все. Да, это не отец ударил, но имеет к этому прямое отношение. Антон готов, чтобы его били дальше каждый день, но не трогали сестру, ни в коем случае. Уж лучше умереть, чем видеть Олю с синяками. Руки, дрожа, начали намазывать мазь, от чего на теле девочки пробежали мурашки, а сама она скривилась. Не из-за боли, а от слишком холодной мази, которая так контрастно чувствовалась на горячей коже. Брат все делал предельно аккуратно, вкладывая абсолютно всю нежность, которую только мог. Тремор не давал сделать этого в полной мере, но Петров привык, он его преследует последние года 3, практически беспрерывно. Оценивая серьезность, не заметив фиолетового оттенка, стало чуть легче. Вскоре, рана была полностью замазана, пока Антон читал нотации про: на боку не лежать, мазать каждый день, никак на рану не надавливать, и прочее. В тоже время, собирал аптечку, уже собираясь с силами выйти в уже полную тишину дома. — Подожди, а ты? — старший неуверенно глянул на сестру, будто и правда не понимая о чем она, только без будто. От чего девочка посмотрела на него, как на идиота, — Ну, твое лицо… Сестра замялась, подбирая слово, но не пришлось. Антон быстро сообразил вновь открывая аптечку, хватая перекись, ватку и мазь. Он действительно забыл о, все ещё, ноющем от боли носе и щеке. Настолько горечь и страх за сестру перекрыл другие чувства, что тот даже не замечал эту боль. Возможно, оно и так, возможно, привык. Девочка аккуратно обрабатывает рану перекисью, иногда придавливая, чтобы одинокая капля заставила шипеть увечье. Она старалась все делать аккуратно и нежно, так же как и брат. Взгляд сосредоточен, донельзя серьезный, из-за чего Антон только бегает по лицу сестры заинтересовано. Девочку редко можно увидеть серьезной, как минимум, для старшего Оля всегда веселая и добрая, а ещё очень заботливая, нежная, говорить можно очень долго. Только вот, ни один эпитет не описывает то, насколько сестра меняется в компании брата. Оля вновь становится живой. Брат, конечно, не догадываться насколько его младшая бывает разной, точнее он и так знает, но видеть сестру разной постоянно никогда не доводилось. Не сказать, что ему из-за этого грустно, далеко наоборот. Ведь он тоже. Тоже живой с ней, совсем не такой как в школе. Кроме Оли никто не видел его радости и искреннего смеха. И сейчас, вглядываясь в такие знакомые небесно-голубые глаза, он невольно узнает себя в ней. Знакомые, ибо у него были такие же, но потемнели к 12 годам, словно ощущая весь пиздец его малолетней жизни. Видеть в глазах Оли не небо, а тёмную и мрачную глубину океана не хотелось совсем. Он клянётся себе, что не посмеет её глазам потемнеть. Не простит самому себе. Антона пугало, что сестра буквально его копия. В привычках, иногда даже жестах или поведении, чертах характера, внешностью, практически всем. Только голова на плечах у Оли своя была. Со временем, она начала понимать слишком многое, твердо отстаивать свое мнение, смотря только своими глазами на определённые ситуации. Сестра была полностью отдельной личностью ментально, становясь совершенно не похожей на брата. Ей не нравилось читать от слова совсем, на дух не переносила книги, зато обожала смотреть разные документальные фильмы или что-то научное. Каждые 2 недели отец привозит ей какую-то новую кассету, только все реже с мультиками, все больше про разных животных, планету, космос и прочего. Тема природы, животных ей нравилась больше всего, и то, с какими горящими глазами она приходила с биологии, которая появилась у них в начале этого 6 класса, заставляли трепетно мурашками касаться даже кончиков пальцев. Она была не особо хороша в языках и литературе, но твердые 4 стояли по ним уже второй год, но темой точных наук она горела очень сильно, и была в предвкушении 8 класса, когда у них появиться такие загадочные физика и химия. Про которые Оля всегда просила рассказывать, и с восхищением глядела на то, как брат делает по ним домашнее задание. Младшая явно была технарем, в то время как брат абсолютно не понимал как может нравится физика или та же геометрия. Алгебра и химия не попадали под эту раздачу, ведь именно их он более менее понимал, из-за прекрасных отношений с учительницей, которая, как ни странно, сразу увидела некий потенциал. Ну, или потому что она закрывала глаза на списывание мальчика, а иногда буквально выписывала правильную формулу для решения той или иной задачи. С чего вдруг такая забота к его скромной персоне, Антон яро не понимал, но был очень доволен таким поблажкам. Оля же, всего за несчастных пол года, стала любимицей учительницы по биологии, из-за чего ей даже братец слегка завидовал. Ведь эта женщина даже оставляла девочку после уроков, когда её выходил последним, и уж не для каких-нибудь заданий и прочего, а чтобы попить чай с дорогими заграничными конфетами! Когда старший впервые это услышал то не поверил. У него не укладывается, как одна из самых маразматиков школы, которая, казалось, вообще любить не умеет и улыбаться, с его сестрой чаи гоняла? Бред. Пока собственными глазами не увидел их милую беседу. Тогда в груди проснулась гордость за сестру, мол, все видели? Это моя сестра, смогла приручить чуть ли не главную бешеную собаку школы. Потом и сам заметил, как видимо из-за родственных связей, Нина Владимировна перестала его топить и лишний раз спрашивать, а однажды даже вариант с его неправильным ответом на верный исправила, чтобы оценка не была плохой! Тогда-то он эту женщину и зауважал, больше даже в мыслях не называя старой грымзой, ну может только иногда. Пока Антон скрывал свои эмоции в себе, давая такому мерзкому безразличию заполнить вокруг настоящего себя ещё одну оболочку, которая в точности повторяла тело парня, то Оля же их не скрывала вовсе, лишь в плохих ситуациях полностью перерабатывала её в серьезность и агрессию. Девочка была безумно тактильная, в то время как парень совершенно ненавидел тактильность. Ему было мерзко, когда его касаются, уж слишком сильно его ненависть к людям не давала ему такой роскоши, как рвение потрогать кого-то. Это не распространялось только на Олю, которая может хоть задушить в своих объятиях — Антон совсем не будет против. Оля очень изменилась, в последние годы стала более серьезной, в школе она лидер, и не такая щедрая на эмоции, как с братом. Старший сам это видел, однажды наблюдая за девочкой в школьной столовой. Девочка была очень уверенна в себе, это было очень видно. И Антон готов поклясться, три-четыре года и ему уже предстоит разбираться с всякими придурками, возомнившие из себя альфа самцов. И сейчас это заставило глупо улыбнуться. Как же она изменилась. — Ты чего так смотришь, Тош? — сестра закрыла мазь и положила все в аптечку, совсем непонимающим взглядом вглядываясь в чужие глаза, которые неотрывно разглядывали её последние минут десять. — Ты так выросла, — сорвалось совсем тихо, из-за чего было ощущение какой-то особой искренности. Девочка застыла в изумлении, будто осознавая слова, а после лишь грустно посмотрела в пол, будто чувствовала вину за это. Она очень не любила думать, что взрослеет, что детство ускользает из рук, поэтому захотелось зарыдать от таких слов. — Я так горжусь тобой, Оль, ты большая молодец, — так же тихо и уверенно, не уточная из-за чего гордиться, и что девочка напротив сделала такого хорошего, но она сразу поняла все, словно ей хватит его громких мыслей, которые она сто процентов читает, и таких искренних глаз, которые буквально красной строкой перед собой били все, что хотел сказать брат. Не думая, Оля загребла Антона в объятия, прижимая чужую голову к груди, нежно перебирая пряди волос, пока руки брата поглаживали спину в немой благодарности. За что — Петров не знает, да и знать не хотелось. — Со мной ты можешь заплакать, Тоша, рассказать что угодно, я никогда не буду осуждать тебя. Никогда, — голос девочки был таким же тихим, а старший лишь вжался в чужое тело, вдыхая запах уюта и доверия. Антон знает, что обязательно расскажет, обязательно заплачет перед ней, как маленький ребенок, но не сейчас. Пока не время. Совсем не то время. Я никогда не буду осуждать тебя. Никогда.