Друг человека, или Инспектор, Который выжил

Эпизод 2 (авт. Лорен Франц, пер. Е.Романенко) «Последние слова» (месяцем ранее) flashback Одинокий фиакр катится по пустынной сельской дороге. В живописной долине между двумя зелеными холмами спит небольшая деревушка. Когда фиакр останавливается , из него на обочину выходит высокий худощавый человек с резкими чертами лица, одетый во все черное. Расплатившись с возницей, он незаметно растворяется в сумерках. Час уже поздний, и почти во всех домах огни погашены. На узких улочках темно и тихо. Завернув за угол, незнакомец останавливается возле единственного дома, в котором все еще горит свет. Сквозь стекло он видит в окне силуэт обитателя дома – широкоплечего немолодого человека с копной седых волос. Он видел этого человека тысячи раз, но теперь тот выглядит усталым, осунувшимся и постаревшим. Хозяин дома садится в кресло возле очага спиной ко входу. Незнакомец, казалось, только и ждал этого момента, чтобы беззвучно проскользнуть в незапертую дверь. - Жан Вальжан,- чуть слышно произносит человек в черном. Хозяин дома вздрагивает. На земле остался лишь один человек, кто мог бы назвать его настоящим именем. Жавер (а это именно он) выходит из тени. - Неужели ты думал, что я не смогу тебя разыскать? Мне следовало бы обидеться на тебя за такое низкое мнение о моих профессиональных качествах! - иронично произносит он. Зрачки Вальжана становятся шире, он медленно встает с кресла. - Жавер, ради всего святого…. Я болен; я… - Довольно! Успокойся, Вальжан, я вовсе не собираюсь тебя арестовывать. - Нет? Но тогда зачем…? Вальжан с облегчением выдыхает, но вид у него несколько озадаченный. Жавер в два шага пересекает комнату и занимает место у окна, спиной к Вальжану. Сцепив руки за спиной, он смотрит в окно на усыпанное звездами небо, медленно подбирая нужные слова. - Барон Понмерси попросил меня разыскать тебя и узнать о твоем состоянии здоровья …ради душевного спокойствия своей жены… как, впрочем, и своего собственного. - Это не лечится. - Что? - ошеломленно замирает инспектор. - Моя болезнь…она неизлечима, - повторяет Вальжан, не поднимая глаз. – Хотя для тебя это вряд ли плохая новость. Скоро меня не станет, и тебе не придется больше меня преследовать. Жавер снимает цилиндр и нервно вертит его в руках. - Парижский префект считает тебя погибшим на баррикадах. Считай, нет человека – нет проблемы. - Это ты им так сказал? Но почему?- в голосе Вальжана слышится сильное недоумение. - Потому, - поворачивается Жавер лицом к собеседнику, - что сейчас передо мной вовсе не каторжник Жан Вальжан, которого я знал когда-то. Тот человек давным-давно мертв. Равно как и тот инспектор Жавер, которого ты знал раньше. Он умер в ту ночь на мосту Менял. - На мосту?… Жавер снова отворачивается к окну, осознав вдруг, что проговорился. Вальжан морщит лоб; смущение в его взгляде внезапно сменяется выражением ужаса, как будто его только что осенило, что именно чуть было не случилось в ту ночь. - Ты... собирался покончить с собой…из-за меня?… - Я не говорил, будто горжусь этим фактом своей биографии, - инспектор хмурится, затем тяжело вздыхает. – Видишь ли…я хотел верить в то, что люди неспособны меняться. Потому что тогда… тогда бы это была не их вина, что они такие, какие есть, ведь так? Мне было проще, легче считать, будто мои отец и мать не могли стать другими людьми, не могли относиться ко мне по-человечески, чем принять тот факт, что они просто не захотели… На секунду инспектор прикрывает глаза, чтобы Вальжан не видел в них тщательно скрываемую боль. - Жавер, мне очень жаль… И Жавер знает, что Вальжану действительно искренне жаль его. Этот человек, который, казалось бы, должен больше всех ненавидеть его, оказался первым, кто проявил к нему сочувствие; и это еще более возвышает Вальжана в глазах инспектора. Одно дело – сохранить жизнь своему врагу. Искренне сочувствовать ему – совсем другое. Но Жавер не привык к таким чувствам по отношению к себе, и, проигнорировав подступающий к горлу ком, лишь сдержанно кивает в знак признательности. Вальжан собирается кивнуть ему в ответ, но его лицо искажает гримаса боли. - Тебе плохо? - Бывало и похуже. Он не добавляет «по твоей вине», но это окончание фразы напрашивается само собой. В тоне Вальжана нет злопамятства, лишь горькая правда-матка, от которой Жавер чувствует неприятный укол совести. - Да уж, - бормочет он, поникнув, - бывало… - Это пройдет. - Твоя дочь очень беспокоится о тебе, - Жавер пробует сменить тему разговора. – Они с мужем вот уже несколько недель тебя безуспешно ищут. Вальжан вдруг смотрит на него с испугом. - Ты ведь не скажешь им, где я?… Инспектор снова хмурится, на минуту задумавшись. - Если ты желаешь прятаться от них, то это, в общем-то, ваше семейное дело, а отнюдь не мое. Так что от меня они ничего не узнают, если ты не захочешь. Он долго и пристально смотрит на собеседника. - …Но ты должен сказать им сам. Именно ты, не я. Одного я никак не могу понять: ты ведь очень привязан к дочке Фантины. И она к тебе тоже. Если ее так расстроило твое исчезновение, зачем же тебе от нее скрываться?! Знай она, где ты находишься, да еще в таком состоянии, прилетела бы сюда тотчас. Почему же ты ее держишь в неведении, скажи на милость? Не понимаю… - Это ее только взволнует… - Она будет волноваться куда сильнее, если не будет знать, жив ты или уже нет. Вальжан колеблется. - Дело не только в моей болезни, Жавер. Дело в моем прошлом… Жавер застигнут врасплох. - Ты хочешь сказать, что ей ничего не известно?! Ты так и не сказал ей?… - Нет. - Как же тогда ты умудрялся объяснять ей, почему вам нельзя выходить до наступления темноты; все эти ваши постоянные переезды, уклонения от встреч с представителями властей, в конце концов?… - Козетта – умная девочка. Уверен, у нее были свои подозрения, но она никогда их не высказывала вслух. Я позволил ей забыть, как страшный сон, ее прежнюю жизнь, и она позволила мне сделать то же. Но теперь…теперь она замужем, у нее своя жизнь, и она не должна нести бремя моих прошлых грехов. А согласись я жить в семействе Понмерси, пришлось бы лишь преумножать количество лжи, а ее и без того достаточно. Нет, я не хочу этого, ни для себя, ни для нее. - Понимаю… - Как они там? Как она…счастлива?… Взгляд Вальжана настолько робок и полон надежды, что Жаверу неудобно глядеть на этого сильного человека в минуту слабости. Ему теперь ясно, что отношение Вальжана к Козетте давно вышло за рамки долга, обещания, данного давно умершей Фантине. Она – не крест, который он вынужден нести, она – вся его жизнь. И все, что он хочет в этой жизни, - счастья для своей приемной дочери, а вовсе не для себя, и пускай она найдет свое счастье с совершенно чужим ему человеком. И Жавер не может не догадываться, что загадочная болезнь Вальжана – отнюдь не следствие физиологических причин, но глубокой душевной раны. Он осторожно подбирает слова для ответа. - С ними все в порядке. Правда, недавно мне пришлось нанести им незапланированный визит. Дело в том, что некий известный тебе субъект по фамилии Тенардье возомнил, будто знает о твоем прошлом нечто такое, за что можно заставить барона Понмерси раскошелиться. Когда его попытка шантажа провалилась, он напал на Мариуса с ножом. При упоминании о Тенардье Вальжан бледнеет; и Жаверу видно, что тот винит себя в произошедшем. Это написано у Вальжана на лице. И отчасти инспектор согласен с ним: Мариус, может, и храбрый малый, но по сравнению с ними еще мальчишка, и не в состоянии защитить жену ото всех напастей. Конечно, и Вальжан отнюдь не всесилен (что ему как отцу трудно осознать), но Козетта нуждается в нем. Жавер по себе знает, каково это – быть брошенным собственными родителями, и он не может не чувствовать некоторую солидарность с девушкой, чей отец исчез с горизонта задолго до ее появления на свет, и чья мать умерла слишком молодой, причем фактически по его, Жавера, вине. Да, пожалуй, именно свою долю вины он чувствует в том, что у этой девушки, по сути, не было детства, и это наталкивает его на мысль, что он тоже в некотором роде в ответе за нее; и чувство вины сменяется желанием искупления. Фантину воскресить он не может, но вот помочь ее дочери ему вполне по силам. - К счастью, - продолжает он после паузы, - мне уже было известно о планах этого мерзавца, и я успел обезвредить его прежде, чем он смог осуществить задуманное. Теперь Тенардье снова за решеткой. Вальжан облегченно выдыхает. - Теперь я перед тобой в вечном долгу. Как я могу отблагодарить тебя? - Ничем ты мне не обязан, - отмахивается инспектор. – Я всего лишь выполнял свой долг. - Поимка преступника – да, но забота о моих близких ведь не входит в твои обязанности? Это был мой долг, а я им пренебрег… - Тогда исполни его сейчас. Пошли за ними, позови их сюда, расскажи им все свои секреты. Возможно, твоя дочь будет сердиться на тебя…. а может быть, и нет. Да это и не важно. Важно то, что она нуждается в тебе, Вальжан. Быть со своей семьей – вот твой долг. Исполни его, и можешь ничем меня больше не благодарить. - А потом? Кто позаботится о ней потом, когда меня не станет? То, о чем просит его Вальжан – вовсе не пустяк, все очень и очень серьезно. Но просить о таком кого попало он и не стал бы. Только того, кому всецело доверяет. И Жавер осознает, что подобная просьба, исходящая от такого человека, как Вальжан – не только и не столько тяжелый крест, сколько большая честь. А для Жавера – еще и долг, если не перед законом, то перед собственной совестью. - Я позабочусь о ней. Часы в доме начинают бить полночь, а они все еще сидят и беседуют, словно старые друзья. Наверное, так оно и есть, вдруг думается инспектору. Старые друзья. Он не вполне уверен, как теперь можно их называть – никогда прежде он не считал нужным привязываться к другому живому существу; и сейчас его тревожит то, что их дружеский союз обречен вскоре распасться, едва образовавшись. Внезапно ему приходит мысль, что они с Вальжаном, в сущности, похожи друг на друга больше, чем кто-либо из них обоих готов признать, и, случись им встретиться в другое время и при других обстоятельствах, они несомненно бы стали лучшими друзьями. - Уже поздно,- вдруг спохватывается Жавер. – Мне, наверное, пора идти. Он надевает свой цилиндр и поворачивается к выходу, но не успевает дойти до двери, как его останавливает голос Вальжана. - Жавер? Тот оборачивается. Вальжан понимает, что, скорее всего, это будут последние слова, которые он скажет инспектору в этой жизни, и хочет сказать самое, по его мнению, важное из всех слов. - Спасибо тебе. Жавер чуть заметно улыбается. Это непривычно для него, и его едва заметная улыбка оттенена грустью, осознанием того, что это, вероятно, их последняя встреча на этой грешной земле, но все же это именно улыбка, и его лицо сразу преображается, молодеет на глазах; резкие черты лица сглаживаются, осененные отблеском внутреннего света. - Нет, Вальжан, - он чуть склоняет голову перед собеседником, - это тебе спасибо. За все. Береги себя. ********Не пройдет и месяца, как в утренней газете Жавер прочтет некролог, из которого узнает о кончине месье Фошлевана. Эта новость его не удивит. Сдержав свое обещание, он приедет на кладбище, но не присоединится к скорбящим родным и близким Вальжана, а будет стоять в стороне, не дерзая приблизиться к надгробию. - Прощай, Жан Вальжан, говорит он про себя. – Надеюсь, наши пути вновь пересекутся….