Мир и чувства на грани

- Что это, Артур? – спросил Иван, закрывая папку и кладя ее на край столика, придерживая и затем сдвигая точно на середину, чтобы та не упала. - Информация, - в этом весь Англия: коротко и лаконично. - Я не об этом, - Иван постучал пальцем по папке.- Я о том, что ты сейчас тут вообще делаешь? Зачем предоставляешь мне информацию, которая в открытую компрометирует Европу, а тем более Альфреда? Молчание. Артур продолжал смотреть на Ивана в упор своими внимательными зелеными глазами, пытаясь прочесть в них реакцию Ивана на содержание папки. Ему позарез нужно было узнать, что в ту секунду творилось в голове у русского, что за мысли и чувства у него скрывались за вечно непроницаемым фасадом безразличия. Именно от этого зависело, выиграет здесь Артур или нет. - Тут прямо говорится о возможности скорой войны с Ираном. Альфредом сделана приписка: «весна». Что это могло бы значить, а, Артур? – Иван встал со своего места и подошел к Артуру со спины. Керкленда это до невозможности нервировало – он не мог видеть Россию, да и к тому же Брагинский, стоящий за его спиной, наклонившийся вот так близко к нему – Артур ничего подобного ранее не испытывал, и Англия сейчас изо всех сил старался перебороть бесконтрольный липкий страх, расползающийся по его внутренностям. - Что он может начать войну следующей весной?*** Голос раздался совсем близко, и Артур от неожиданности вздрогнул всем телом, почувствовав горячее дыхание России у себя на шее. Иван стоял, наклонившись вперед, глубоким хриплым голосом шепча на ухо Англии вопросы, на которые он желал получить ответы. На которые Артур не хотел давать ему ответы, потому как по интонации Ивана становилось понятно, что ответы на эти вопросы Россия знал более чем хорошо. Что было более чем плохо для Артура. Он не ожидал, что русский обратит столь пристальное внимание на эти гребанные альфредовские приписки на обратной стороне листа. Нервы, казалось бы, и так уже натянутые гитарными струнами, оказались напряжены до самого предела. Того самого предела, когда может все сорваться, и может начаться элементарная истерика у человека, который слишком долго оставался непОнятым и который слишком долго это непонимание терпел. Еще немного и Артур просто взорвется. Он тоже больше не мог вот так... Черт, как же все сложно. Как же все дьявольски сложно. - И все-таки война, да? Если не вмешается что-то. Помощь. Кто-то придет и спасет день. Ведь так думает наш маленький герой? Сердце Артура ухнуло куда-то вниз. Тон России не предвещал ничего хорошего, голос так и сочился сарказмом, русский задавал слишком много вопросов, и он понял, действительно, слишком многое. - Ведь это он тебя послал, Артур, да? – Россия обошел кресло Англии и встал напротив него, смотря сверху вниз. В глазах открыто читалось презрение. – А что же не сам? Где же его знаменитый геройский запал? Почему он попросил свою «мамочку», Артур? И почему «мамочка» сейчас сидит предо мной и при этом слова сказать не может? Артур тяжело сглотнул, пытаясь не вслушиваться в оскорбления и в тот шквал вопросов, который тонной кирпичей рухнул на него сверху, окружая со всех сторон, отрезая пути к отступлению. В принципе, он ожидал чего-то подобного. На что он вообще рассчитывал, когда ехал сюда? - Ты ожидал другого, да, Англия? Ожидал, что я рассыплюсь в благодарностях оттого, что вы меня посвятили в свою маленькую тайну возможной войны. Что я поговорю с Мехрдадом****. Попрошу его не возникать и не рыпаться, дать вам вмешиваться в его личные дела, забрать у него все, что вам нужно. При этом вы спокойно уходите, а он остается, отравленный гражданской войной, клеймом диктаторства и без возможности продолжения нормальной жизни. А перед этим ты предложишь мне вступить в долю, и я с радостью продам своего друга. Ведь ты так думал, Англия. Вопросы закончились, начались опасные утверждения. Терпеть и молчать для Артура дальше смысла не имело. Нужно было уже действовать и воплощать в реальность задуманное. Пока еще можно было что-то спасти. Англия поднялся со своего места и произнес на удивление спокойным уверенным голосом, хотя внутри у него все тряслось. Он начал понимать, что проигрывает. Проигрывает с разгромным счетом. Не нужно было давать папку. Нужно было обыграть все совсем, совсем по-другому. Дьявол, дьявол, дьявол, все должно быть не так! - Ты сам все сказал, мне нечего добавить. Разве что детали. Касающиеся выгоды. Твоей выгоды, Иван. Мир на грани, и все это с каждым днем усугубляется. Выхода для твоего друга нет. Ты понимаешь это. Так пусть ему будет не так больно, когда все это случится… Иван неверяще смотрел на стоящего пред ним человека. Он просто отказывался верить услышанному. Губы Ивана были сжаты в тонкую белую линию, руки сжимались в кулаки, но он продолжил хранить молчание, хотя и хотел сейчас сказать многое, высказать Артуру все, что он думает об этом его маленьком ублюдке, о его алчности и ненасытности, о его наглости и нахальстве, о его старшем брате-идиоте, который готов на плаху лечь ради такого… такого…Черт, неужели Артур не понимает, что Америка не такой, как он? Что он вот так не пойдет ради своего брата на унижение, совсем не пойдет. Иван продолжил смотреть на Артура этим больным взглядом, в котором как на ладони читалось все невысказанное им, все, о чем он пытался умолчать. Артур смотрел в эти глаза, полные противной жалости и понимания. Он больше не мог. Он же тоже не железный, в конце-то концов! Не железный! - Не смотри на меня так, Иван, не надо, - голос у Артура сорвался и он, все же не выдержав, вцепился рукой в волосы и заходил по залу взад-вперед, при этом судорожно пытаясь донести до Ивана, в сущности своей, простые прописные истины. – Это то, как устроен мир. Ты мне - я тебе. Выживают сильнейшие, ты это знаешь, как никто другой. Ведь я…черт, Иван, я уважаю тебя! Я не говорю это, но то, через что ты прошел…Я тоже через многое, и… Какого черта ты смотришь на меня такими глазами, словно я – главный предатель?! Я тебе никто, Брагинский, чтобы ты считал меня предателем! Никто, мать твою, слышишь?! – вскричал Артур, в два шага оказываясь рядом с русским и хватая того за лацканы пиджака. В зеленых глазах плескались боль и отчаянье. Боль за Альфреда, которого он любил больше жизни, за брата, который совсем обезумел; отчаянье, потому что их ненавидел уже весь мир, и ненавидел заслуженно.- Я не предатель, Брагинский, слышишь? Не предатель! Я просто люблю его, Господи…да как же ты не поймешь, что я просто люблю его! Взгляд Артура метался по лицу Брагинского, пытаясь отыскать в нем хоть намек на понимание, отклик своим чувствам и эмоциям. Бледные пальцы продолжали сжимать пиджак русского. Артур не верил, что все это вот так могло кончиться. Не могло. - Господи, Иван, я… Ненавидь меня, издевайся надо мной, но Альфред… он должен жить, понимаешь?! А ему плохо, он не может больше… у него головные боли, недомогания, он не может без ресурсов… Да, черт, называй его наркоманом, называй его моральным уродом, но это уже не поможет! Больше не поможет! Это его уже не остановит, как ты не понимаешь!.. Ведь Иран, он…Ты же его знаешь, он же как спичка вспыхнет, он же весь нараспашку, резкий, сгоряча все вечно и.. сгорит же он, черт…и весь Ближний Восток запылает, а это…Ты же знаешь, что это значит только одно. Никто не останется в стороне, черт тебя дери, Брагинский, никто! И ты это знаешь! Артур искренне презирал себя в этот момент. Он был жалок, ни на что не способен, кроме как любить и защищать Альфреда, страну, которая вот-вот пошлет весь этот опостылевший мир в тартарары, вместе с Артуром, вместе с самим собой. А без него…Артур едва не задыхался при мысли о том, что Америки когда-нибудь не станет. Он не может без Альфреда. И поэтому… - Что ты хочешь, Иван? Деньги? – я дам, сколько захочешь. Проекты в Европе? – я дам все необходимые разрешения. Сферу влияния? – я обещаю, что Европа уйдет из СНГ. Сирия? – я обеспечу одобрение твоей резолюции, тебе не о чем будет беспокоиться… Все, что хочешь, Иван, но пусть он не будет сопротивляться. Пусть он не развязывает с Альфредом войну. Пусть не вмешивается Китай, не вмешивайся и ты. Я прошу тебя, Иван, прошу. Иван в шоке смотрел на Артура, не в силах вымолвить ни слова. Это просто не укладывалось у него в голове, шло вразрез со всеми его представлениями об Артуре, обычно таком сдержанном и холодном, сейчас раздираемом отчаянием и горем, пытающегося спасти того, кого спасать уже поздно. - Я могу встать на колени, Иван, все что захочешь, только…- он уже начал опускаться перед Иваном на колени, как неожиданная боль заставила его схватиться за щеку, где до сих пор горел след ладони Ивана, и Артур неуклюже свалился на спину – удар был сильным. Иван расширившимися глазами смотрел на Артура. Воспоминание давно ушедших лет ударило его столь неожиданно, что он схватился за край резного столика, опрокидывая его на пол: - Замолчи, Керкленд. Заткни свой рот, – все это было сказано с каким-то опасным надрывом, и в голосе русского послышался треск. Артур себя ненавидел. Ненавидел Америку. Ненавидел его за то, что любил слишком сильно. Так странам любить нельзя. И вот его наказание. Артур затих и не двигался с места, так же лежа на паркете и держась рукой за щеку, которая продолжала гореть огнем. В голове пронеслась совершенно нелепая мысль о том, что пощечина – это, наверное, унизительно. Особенно со стороны. Особенно, когда мужчина мужчине. Единственное, что Артур в тот момент знал и понимал с ясностью - Альфред не узнает обо всем об этом. Ни за что. Он придет к своему любимому брату и скажет, что ему удалось все уладить, что Альфи не о чем волноваться. Совсем, совсем не о чем. Все, на что хватает Артура, это на тихое «прости». И Артуру в этот момент кажется, что из него словно выпустили весь воздух, внутри стало пусто и страшно. Он поднялся на шатающихся ногах и продолжил стоять, смотря в глаза Ивану, который сейчас стоял у окна, устремив взгляд куда-то за горизонт. Кажется, уже прошел час с момента начала их разговора. Час внутренней борьбы, огня эмоций, час ненависти и унижения. Артур продолжал думать о сказанном и самим, пытался найти те места, где он допустил ошибки, и потому, когда раздался голос Ивана, удивительно четкий, ровный и отрывистый, Артур вмиг забыл обо всем. Ему казалось, что сейчас Иван начнет говорить о том, что понимает и принимает, тем самым, сделав Артура счастливейшим из людей. Но вместо этого: - Знаешь, я вчера переспал с каким-то американцем. Его зовут Кевин, я вспомнил, и он, кажется, из Чикаго. Проездом в Москве. И у него трусы были с американским флагом. Ты знаешь, эта новая идиотская забава Яо, – помнишь, как Людвиг на него орал по этому поводу? – легкая улыбка тронула губы русского. – В бассейне, когда Феличиано пришел в плавках с флагом и гербом Германии на причинном месте? Весело было, да. А американец, он, на самом деле, не такой уж и плохой и даже, кажется, после второго коктейля кричал что-то про то, что готов умереть за США. Артур ошалело взирал на Брагинского, тщетно пытаясь уловить ход его мыслей. Какой американец? Какой Яо? Какие, ко всем чертям, трусы с флагом Германии?! Артуру думалось, что русский просто издевается над ним. Иван ничего не понимает. Брагинский не понимает главного: что такое любить самого дорогого человека на свете. Потому что он всегда любил только себя. Чертов самовлюбленный кретин. Как же Артур его ненавидел в эту секунду. - За него готовы умирать, Артур. Пусть и такие идиоты, как этот Кевин, но там много хороших людей, счастливых людей, которые его любят. А он что? А он развязывает войны и подводит своих сынов под монастырь. Так не может больше продолжаться, Артур. Не я его остановлю, так другие, ты же сам это все понимаешь, – Иван пристально посмотрел на Артура и подошел к нему. – Это судьба любой империи: властвовать, а потом приходить в упадок. Ты не думал о том, что просто пришло его время? Что ему пора перерасти во что-то другое? - Я знаю, - хрипло, на выдохе, и взгляд из-под ресниц совсем затравленный. Брагинский его за умалишенного идиота держит? Ему ли не знать, что такое быть могущественнейшим на Земле, а затем превратиться в одного из многих. А затем Артур упрямо задал вопрос: - Так ты поможешь? Как наркоман, которому говорят, что наркотики – это плохо, он соглашается, а затем просит дозу. Ивану неожиданно подумалось, что у Альфреда, когда ему говорят про войну, вот точно такая же реакция. Он просто уже не может остановиться, он завоевывает, поглощает, отравляя и убивая себя. И Ивану вновь показалось невероятным, насколько ему знакомы все чувства Англии, насколько он так же чувствовал себя тогда, далекие-близкие десять лет назад. Насколько было больно за него, насколько Иван был противен сам себе в своем унижении и слабости. А Артур, затравленно озиравшийся сейчас по сторонам, утративший весь свой лоск и блеск, даже ничего не почувствовал. Ну, конечно, для Англии это был лишь один эпизод из их с Альфредом победоносного демократического шествия. А для Ивана эта была часть жизни, часть души, которая, кажется, навсегда останется там, в развалинах разбомбленного демократией любимого и дорогого города – сердца маленькой и гордой страны. Страны, имевшей несчастье любить Ивана, имевшей несчастье обладать слишком сильной волей и гордостью.