Переизбыток силы

Хеймдалль смотрит на созвездия и туманности, устремляя свой взгляд в глубину бесконечного космоса. Хеймдалль видит. Мидгардское светило встает над большим городом, бросая золотистые лучи на высокие строения из стекла и бетона. Встает над сотнями таких городов, и опускается над сотнями таких же. Мидгард сверкает и переливается миллионами красок, являя его взгляду свет далеких звезд и луны, вздымающиеся над чужим светилом протуберанцы. Они взлетают вверх огненными потоками, яркими настолько, что даже ему смотреть не комфортно. И он позволяет взгляду скользить дальше, рассматривая голубые волны мидгарского моря. В нем отражаются звезды, светило и луна, оно бушует под неистовым ветром и лениво колышется, с шуршанием набегая на каменистые и пещаные берега. Чайки парят над ним, распахнув крылья, и раскрывают клювы в пронзительных криках. Хеймдалль слышит. Девять миров дышат, говорят, кричат, горят, стонут и умирают на миллиарды голосов. Шум привычно ласкает его слух своей дикой, уродливой музыкой. Она лучше всех мелодий, когда-либо придуманных в Девяти Мирах. Это песнь жизни. И он готов ее слушать вечно. Он стоит, спокоен и незыблем, словно скала, не двигаясь и медленно дыша. Он – страж, и так он проведет всю свою вечность, наблюдая за всеми Девятью Мирами и слушая музыку их жизни. Они такие разные, и ничто, никогда не повторяется в них. Он готов наблюдать за ними долго. Гораздо дольше, чем отпущено ему его судьбой. Он будет наблюдать за ними до тех пор, пока… Что-нибудь не случится. Это ощущение прошибает его внезапно, заставляя взгляд соскользнуть с безмятежных волн. Хеймдалль слепо смотрит в открытую стену Радужного Моста, не видя ничего. И не слыша. Он ослеп и оглох. Но он чувствует, как чужеродная, враждебная мощь пробегает дрожью по телу, вдавливает в пол неподъемным грузом. Вертит головой, напрягая ослепшие глаза, пытаясь рассмотреть источник. Ничего. Только все тот же Радужный Мост и Асгард в отдалении. И он, выхватив меч, со всех ног мчится во дворец по Радужному Мосту, не обращая внимания на непривычную тишину и почти что слепоту. Что-то случилось. И Всеотец обязан об этом узнать как можно скорее. Тронный зал пуст, даже эйнхерии не стоят на страже у его трона. Он всех их выгнал, и сейчас сидит в одиночестве, устало положив руки на подлокотники золотого трона. Он не устает удивляться одному и тому же дурному правилу – на троне сидит он, но трон давит на него. Всеотец устало закрывает единственный глаз, а затем резко распахивает его снова. Он один, но даже в одиночестве он не может позволить себе даже такую слабость. Пусть все наконец-то спокойно и хорошо, а Тор как раз наводит порядок в последнем из неспокойных миров, в Ванахейме… Но трон-то на плечи давит. Всеотец мечтает о том, как передаст власть сыну. Как наконец скинет эту тяжесть с плеч и уйдет на покой, доживая свои дни в спокойствии и легкости. Скорей бы… Вот только чувствует он, что в спокойствии и легкости ему не жить никогда. Царь – это не титул, а клеймо, выжженное на душе и тяжелое, словно камень. Царствование слишком тяжкое бремя… И ни один из двоих его идиотов-сыновей этого пока не понял. Поток чужеродной мощи вырывает Одина из тяжелых дум. Всеотец вздрагивает и нервно оглядывается, чувствуя, как пробегают по коже мурашки и ноет давно исчезнувший глаз. Сжимает копье слегка дрожащей, не потерявшей еще силы рукой. Магия. Сильная, властная, удушливая и причиняющая боль. У них тут так никто не колдует… К Асгарду приближается беда? Мунин*, влетая сквозь открытое окно и громко хлопая крыльями, приземляется ему на плечо и каркает хрипло, отрывисто. Наклоняет голову, смотрит черным, слишком мудрым для птицы взглядом и каркает снова. А затем несильно стучит клювом в золотую пластинку, закрывающую отсутствующий глаз. - Помнишь? – хрипло спрашивает Один, проводя рукой по гладким перьям. Помнит, раз сам прилетел, без зова. Не может не помнить. Птица кивает головой и срывается в полет, скрываясь между колонн тронного зала. Сжимая копье в руке, Всеотец спешит за ней. Вредная птица, словно издеваясь, летит слишком быстро – но Один продолжает идти все так же, размеренно и величественно, как и подобает царю. Бегающий по коридорам Всеотец непременно вызовет вопросы. Такие вопросы, на которые он пока и сам не знает ответа. Ворон находится в библиотеке, сидит, нахохлившись, на толстой, лежащей на столе книге. Стоит только Одину подойти – и Мунин снова перелетает ему на плечо, каркая в ухо громко, настойчиво. Торопит, наглец. Царь Асгарда подходит к столу и проводит пальцами по кожаной обложке. Медлит, неуверенный. Затем решительно раскрывает книгу на первой странице. Изящная вязь рун складывается в два простых слова. Темные эльфы. Те, которые давно уничтожены… От них могло остаться лишь одно. Отец никогда не говорил ему прямо, но намеков… намеков было более чем достаточно. - Эфир, значит? – хрипло срывается с губ. Ворон каркает и слетает с плеча, исчезая в коридоре. Эфир. Больно. Болит все тело – противно, глухо ноет, словно Халк снова стучал им об пол, но на этот раз, пол был, как минимум, неровным и с кучами острых камней. Кажется, что каждую мышцу набили осколками стекла. Но это боль ничто по с равнению с тем, как болит его голова. От простреливающей виски боли он не может даже сфокусировать взгляд. Все расплывчатое, нечеткое и красное. Все вокруг опять красное. Не видно ничего, кроме ненавистного красного света. А было ли что-то еще? Он не помнит. Порой он забывает, где находится. Так больно, Хель, больно… Малейшее движение вызывает в голове взрывы. Он закусывает губы, стараясь не заорать – от звука будет только хуже. В десятки, в тысячи раз хуже. Сейчас Локи может думать только об одном, о том, как сверкающая сталь меча перерубает его шею. О том, как исчезает пульсирующий изнутри, разрывающий в клочки череп комок боли. Как меркнет красный, режущий слезящиеся глаза свет… Как будет хорошо. Тихо и так спокойно… Никто ему голову не отрубит. Локи знает это наверняка, ему даже на помощь никто не придет. Он не помнит, почему он в этом так уверен. Кажется, что перед тем, как боль захлестнула его целиком, он успел наложить на камеру иллюзию. Додумался, надо же… Но он не уверен. Он точно в камере, правда? Раньше было легче. Сгорать изнутри, как оказалось, было не так больно. Но вот когда словно бы острые, раскаленные иглы впиваются в твой мозг изнутри и разбухают, растут там, разрывая его на части – вот это по-настоящему больно. С каждой секундой в глазах темнеет. Он слепнет от этой невыносимой, безжалостной боли… Раньше, когда все обугливалось внутри, он пытался вытолкнуть нечто из своего тела. Почти, почти что получилось… Но эта дрянь, кажется, оказалась разумной. Или полуразумной, неважно. Главное, что она сразу сообразила, как с ним бороться. И перебралась в голову, затекла в мозг, судя по ощущениям, проделывая в нем огромные дыры. Лишила его всякой способности к сопротивлению. Скрутила, сковала болью. И, Хель ее побери, не убивала. Держала на грани. Идиот. Надо было уничтожить это сразу. Это… Что это? Ему надо было что-то уничтожить. Но из-за боли он то и дело забывает, что именно. Кажется, это все из-за него… Из-за чего? Он четко чувствует все, что происходит с ним. Ощущает, как катятся по щекам соленые слезы, на мгновения охлаждая пылающую кожу. Чувствует, как наполняет рот кровь из прокушенного языка. А еще чувствует, как это ворочается внутри его головы. Нечто. То, что он должен был, кажется, уничтожить… Если бы не было так больно, он бы завыл. Закричал, и начал бы биться головой об стену – пытаясь разбить ее, прекратить это жалкое существование. Но тело парализовано болью. Она лучше любых оков сковала его, придавила к кровати. Внутри медленно остывают оставшиеся от внутренностей угли, жгут кожу и кости. Локи не понимает, как до сих пор дышит. Каждый вздох похож на пытку – голова взрывается такой болью, что он теряет ориентацию. Он должен позвать на помощь. Кричать. Звать, молить о пощаде. Но ведь никто не придет сюда. Сюда… Куда? Здесь разве кто-то есть? Больно. Звук вздоха, движение груди. Боль. Кажется, что сотни мечей прорастают сквозь его череп. Что внутри бушует огонь, плавя все в одну раскаленную, наполненную болью массу. Больно. Кто-нибудь, помогите… Мама… - Локи? __________________________ Мунин (помнящий) – один из воронов Одина в скандинавской мифологии. Второй Хугин, «думающий». (Прим. авт.)