Переизбыток силы

Его куда-то несли. Он понял это по сильнейшим вспышкам боли в голове – они совпадали с чьими-то торопливыми шагами. Его голова безвольно моталась им в такт, вызывая мучительные и невероятные по своей силе приступы. Хотелось заорать, чтобы его оставили в покое, но язык словно прилип к гортани. Локи слышал голоса. Настойчивые и громкие, они вгрызались в его многострадальную голову, подобно стае голодных крыс – забирались внутрь, с болью протискиваясь через уши, и рвали на клочки его мозг, впивались мелкими острыми зубами. Он хотел, чтобы они замолчали. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел, чтобы все прекратилось, чтобы не было так больно. От боли он готов был кричать, но пересохшее горло не выдавливало из себя ни единого звука. Хотя, может, от крика бы ему полегчало… Он плакал. Чувствовал, как катятся по щекам соленые слезы, как стекают по вискам и запутываются в волосах, щекочут уголки глаз. Остатки разума, не разодранные болью, заставляли ненавидеть себя за эту слабость. Они увидят. Все увидят. Твою слабость, твое отчаяние. Нельзя плакать. Но боль мешала себя контролировать. Голоса врывались в уши, проникали в голову и набатом пульсировали в висках в такт с кровью. Безвольно моталась тяжелая голова. Все красное. Все вокруг мутное, кроваво красное и расплывчатое. Переливается, мерцает… Взрывается вместе со вспышками боли. Кто-то рядом все продолжает говорить – громко, назойливо. Кажется, кто-то зовет его по имени. Слишком громко зовет. Слишком настойчиво. Замолчите, Хель вас всех побери! Локи чувствует чьи-то прикосновения. Мягкие и теплые, но давящие на лоб, словно молот Тора. Мог бы – помотал бы головой, сбрасывая руку. Но слишком, слишком больно… Проклятые слезы все катятся из глаз, оставляют на висках теплые следы. Все видят это. Все… Как он их всех ненавидит. Это они, они виноваты! Во всем… - Локи, - собственное имя громом ударяет в уши, и становится последней каплей – он начинает погружаться в спасительную черноту. Локи успевает только тяжело вздохнуть от облегчения, и красное марево перед глазами медленно сменяется тьмой. Хорошо… Это они во всем виноваты. Он лежал в горниле душ, бледный и словно высохший в одно мгновение. Жуткие черные глаза наконец-то закрылись, дыхание выровнялось и из хриплого и прерывистого превратилось в тихое, размеренное, почти незаметное. Словно он и не дышал вовсе. Когда его несли сюда, его голова моталась безвольно, как у трупа. «Он не умер» - Фригга повторяла это себе сотни раз, обеспокоенно глядя на мертвенно-бледного сына. Он не умер. Он дышит. А еще плачет от боли. Он не умер. - Что с ним? – спросила Фригга целительницу, убирая с влажного и лба Локи спутанную прядь волос. Он горел изнутри. Она чувствовала ненормальный жар, обжигающий пальцы. В золотистом свечении горнила душ было видно, насколько побледнела и словно бы истончилась его кожа. Почерневшие вены тонкими линиями прочерчивали его лицо, похожие на тонкую сеть развилистых древесных корней. Тонкие губы были крепко сжаты и серы, как будто присыпаны пеплом. Тьма глаз, казалось, смотрела на нее даже сквозь пергаментные веки. - Мы не знаем, моя царица, - пальцы целительницы порхали в золотистом тумане, перестраивая горнило душ. Отпечаток Локи висел в воздухе, неподвижный и затемненный каким-то странным красным туманом. Он тек по его венам, расчерчивая его тело ветвистыми линиями, пульсировал в такт биения сердца. Бурая муть сильнее всего клубилась в правой руке и голове. – Болезнь нездешняя и, скорее всего, магическая. Отступник… Под тяжелым взглядом Фригги она осеклась. - Он был твоим царем, - холодно промолвила та, убирая руку со лба сына и сжимая в кулак. Обожженные пальцы неприятно ныли. Проявите хоть немного уважения. - Повелитель магии, - исправилась целительница, все же упрямо не называя Локи положенным ему титулом, - мог сам сотворить с собой такое. Мы бессильны, моя царица. Облегчить боль – вот все, на что мы способны. Зачем тогда вообще нужны такие целители? - Боль? Что именно у него болит и почему? - Его голова, моя царица. Эта сущность, - целительница указала на бурый туман, - что-то делает с его мозгом. Ему должно быть больно. - Должно быть? - Фригга чувствовала боль от впившихся в мягкую кожу ладони ногтей. Ему должно быть больно. - Мы можем уменьшить ее, Ваше Величество. Вот только глаза… - Вы не можете убрать это с его глаз? Но он видит хоть что-нибудь? - Несомненно, - целительница нахмурилась. – Вопрос только в том, что именно он видит. - Не волнуйтесь, моя царица, - продолжала она, бросив на Фриггу полный сочувствия взгляд. – Идите. Мы сделаем все, что в наших силах. Фригга коротко кивнула и вышла, тихо шурша юбками. Шаги давались ей тяжело – усталость обрушилась на нее в одно мгновение и придавила к земле. Что именно он видит… Явно ничего хорошего. Он плакал. Это до сих пор поражало и ужасало ее – Локи плакал. Гордый, несгибаемый Локи плакал. Почему? Что он должен чувствовать, чтобы заплакать? Он, маленький, скрытный упрямец, который умудрялся прятать от всех свои чувства… Или эта снова ложь? Ложь. Мысль пронзила ее, словно меч. А что, если это просто попытка сбежать из камеры? Мнимая болезнь, лазарет – и он практически на свободе. Тайные тропы, способные вывести из Асгарда, прекрасно ведомы Локи. Для этого ему не нужен даже Радужный мост… Нет, не может быть. Он не стал бы ее обманывать… Как же. Если ему понадобиться, он сделает все, что угодно. Он Шутник. Бог обмана и коварства. Будет лишь малейшая возможность – и он солжет, предаст. Для него это будет всего лишь шуткой… Помни об этом. Она тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Слова Одина о сущности Локи накрепко отложились в ее памяти, и она думала об этом не раз. Но он – ее сын. Сын. Она вновь тряхнула головой и направилась в свои покои. Двух эйнехериев, следовавших за ней на расстоянии десяти шагов, она не заметила. В ее покоях ее ждал Всеотец. - Он мой сын. - Он ётун. - Он был моим сыном долгие годы, пока… -Пока не швырнул нашу доброту нам в лицо, предав нас. - Нет, - Фригга устало посмотрела на Одина, - пока, однажды, совсем не готовый к этому, он узнал правду. Сколько длится этот бессмысленный разговор? Они переливают из пустого в порожнее и сами прекрасно это понимают. Один не отступит. Она не отступит. Они оба упрямы, и оба имеют свое мнение. Этот спор был обречен с самого начала. - Ты сама говорила мне, что мы должны рассказать ему. – Всеотец сжал древко копья так сильно, что пальцы побелели. – И теперь ставишь мне в вину то, что я выполнил твою просьбу? Он хочет, чтобы она ощутила свою вину. Не выйдет. - Я ни в чем не обвиняю тебя, муж мой, и ты знаешь это, - она тяжело села на кушетку, но голову не опустила, продолжая смотреть на него укоризненным взором. – Но я тоже желала бы, чтобы ты не видел вину там, где ее нет. - Ты нарушила мой приказ, - его голос снова загремел, отражаясь от стен комнаты. Суровый властитель, разгневанный воин… Ослепленный своей яростью, разочарованный отец, ведущий себя, как мальчишка в своей слепой обиде. - Он мой сын, - в который раз повторила она, гордо вскинув подбородок. В этой битве она не собирается уступать ему. – И он был в опасности. - Он сам навлек на себя свою проблему, - Один приблизился к ней, тяжело ступая. – Как всегда. Это наверняка очередная уловка, и мы вовремя ее предотвратили. Но ты могла помочь ему освободиться. Если бы это не было предательством, она бы так и сделала. Она сохранила Локи жизнь – и сколько раз ее посещала мысль подарить ему свободу! Он изменник. Он должен быть наказан… Иногда сложно выбрать между сердцем и долгом. - Он бы не стал делать этого. А может, и стал бы. Фригга сама была ни в чем не уверена. - Можем ли мы предсказать, что Локи стал бы делать, а что нет? - Он стоял рядом с ней, опираясь на копье. Тяжело, устало. Никто не может предсказать это. - Вам следовало бы лучше знать своего сына, мой царь, - тогда, быть может, всего этого бы и не случилось. Им следовало бы узнать его получше. Хотя это вряд бы ли помогло. - Он не мой сын. - Вы откажетесь от него из-за одного проступка, муж мой? Один всегда требовал от него слишком много, не понимая, что некоторые требования Локи выполнить не в состоянии. Всеотец слишком быстро разочаровался в своем втором сыне, и она видела это. Должна была увидеть и предотвратить. - Некоторые вещи не прощают! – Один стукнул об пол копьем, словно придавая вес своим словам. – Мальчишка умудрился послужить причиной – прямой или косвенной – войны во всех Девяти Мирах! Как и ты когда-то, Всеотец. Что именно ты не можешь ему простить – войну или свое полное разочарование? Осознание своей беспомощности? Понимание того, что ты сам – в который раз – сам во всем виноват? - И, видимо, у него были причины. Ты даже не попытался поговорить с ним… - Хватит! Я не желаю больше этого слушать! Локи вернется в свою камеру и будет волен делать там все, что хочет. Больше никогда не упоминай при мне его имя, – он повернулся и пошел к двери, оставляя ее в одиночестве. Он твой сын. Она хотела заорать ему это в лицо. Он в первую очередь его сын, чтобы он не совершил. Он и от нее откажется, если она разочарует его? - Он будет волен делать все, что захочет? А если он захочет умереть? Один остановился резко, словно споткнувшись обо что-то, и Фригга увидела, как напряглись плечи под красным плащом. Всеотец помедлил с ответом. Откажешься от него совсем, муж мой, или дашь ему шанс? Насколько велико твое разочарование? - Никто не будет ему в этом мешать,- глухо сказал он. Высокие своды покоев отразили его слова негромким эхом. Тяжело ступая, словно постарев в одно мгновение, Один покинул комнату. Фригга опустила голову, закрывая лицо руками. Никто не будет мешать… Она будет. Злость клубилась в нем, не находя выхода. О, как Один был зол! Он слышал только, как громко стучит кровь в его висках. Все из-за этого чертова отродья… Локи. Его зовут Локи. Всеотец словно наяву слышал голос своей жены. Но называть этого предателя по имени язык не поворачивался. За этим именем стояло слишком много злости. Слишком много разочарования. И еще больше боли. Если бы он знал, что принесет в его семью плачущий во льдах Ётунхейма младенец, он бы самостоятельно убил его тогда. Этот мерзкий, коварный выродок показал свою двуличность в самом начале, с легкостью сменив цвет кожи. Так же легко он, как оказалось, менял интересы и привязанности… Истинный сын своего народа – сумел незаметно забраться в сердце, а потом безжалостно вырвал его. Один практически после каждого вкрадчивого слова чувствовал, как сверкающие в жесткой ухмылке зубы впиваются в его плоть. Ни малейшего раскаяния и благодарности в глазах – только жгучая ненависть и презрение. Обещание отомстить. Радужный Мост сверкает и переливается под ногами. Соленые волны с грохотом спадают в бездну, бесследно исчезая в пустоте. Конец одного мира. Начало восьми других. Всеотец не заметил, как пришел сюда – ноги сами принесли его. Но раз уж он здесь, надо узнать про их главную на этот момент проблему. Про Эфир. И выкинуть из головы это ётунское отродье, умудряющееся портить жизнь его семье даже тогда, когда он заключен в темницу. Ему следовало бы его казнить. Он был рожден, чтобы умереть. Древко копья с громким стуком опускается на переливающуюся радугу Биврёста*. - Что гнетет тебя, Всеотец? – взор Хеймадалля, застывшего, словно каменное изваяние, был направлен в невидимые всем прочим дали. Девять Миров сменялись перед его глазами, словно калейдоскоп, вспыхивали яркими вспышками красок и образов. - Меня гнетет Эфир, - отвечает стоящий за спиной стража Один. Его глаз тоже вглядывается в далекие созвездия, пристально и неотрывно. Царю Асгарда тоже открыто очень и очень многое. Он видит почти все, что видит Хеймдалль, но взор его не настолько ясен. А в последнее время ему и вовсе кажется, что он слепнет. - Я не вижу его, - снег Ётунхейма, кажется, летит Хеймдаллю прямо в лицо. Огненные искры Муспельхейма* взвиваются в желтое небо, ветер качает верхушки ванахеймских лесов. Миллиардами огней мелькает шумный Мидгард. – Ни единого следа. Что-то словно затуманивает мой взор. - Мы должны найти его! Такую разрушительную мощь нельзя оставлять без присмотра. Мы не можем совершить такую ошибку еще один раз. Ветер гонит серую пыль по выжженным полям Свартальхейма. Кладбище эльфийских кораблей – вот все, что осталось от некогда могущественного мира. Эльфы. Забытая страшилка детства. Ничего нельзя забывать. - Я делаю все, что в моих силах, Всеотец. – Хеймдалль поворачивается к царю и пристально смотрит на него своими желтыми глазами. – Все, что только могу. Как и все мы. ________________________________ Муспельхейм (Muspelheim, огненная земля) — в германо-скандинавской мифологии: один из девяти миров, страна огненных великанов, огненное царство Биврёст (др.-исл. bifrǫst) — в германо-скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий Асгард с другими мирами.