Невидим

Тень приходит и уходит. Мне сказали, сказка - ложь.

Тридцатилетний Глеб прикрывает глаза, чувствуя, как нарастает боль и как перед ними пляшут разноцветные светлячки, как если бы он долго носил линзы или шел по улице сквозь песчаную бурю. Но все равно лучше, чем то, что он видел... О расширении сознания до «прежних» детских пределов он грезил с тех пор, как осознал, что взрослеет (стареет), но с появлением «воздушных замков» впечатлений и волшебных, одному ему слышимых, мелодий возвращались и детские страхи. Он снова видит серые тени, копошащиеся на ковре. И снова не может не обращать на них внимания. Пытается делать вид, что не боится их, потому что уже стал взрослым. Но тени не так уж глупы, поэтому не верят. И Глебу приходится закидывать ноги на диван и придвигаться к брату, сидящему рядом. А Вадик явно не верит в их существование - они спокойно суетятся возле его ног. А он, казалось, не замечает ни их, ни Глеба, ни чего-либо ещё. "Под кайфом" Вадим никуда не возвращался, и галлюцинаций, кажется, не видел. Он просто падал в некий собственный мир, о содержании которого Глеб не хотел даже догадываться – своих «миров» ему более чем хватало. Правда, существовали и исключения, происходящие, видимо, в определенную фазу луны или по каким-то еще законам - значения это не имело. Именно эти исключения ненавидел Глеб. Именно в эти моменты проявлялись чувства Вадима. Или его безумие. Или что там было на самом деле – причины Глеба волновали мало. Ему оставалось только благодарить кого-то там наверху за то, что наркотики действовали на брата не так как алкоголь (или что тогда возымело такое влияние) - произошедшее, казалось, пару столетий назад не повторялось. Вместо этого Глебу буквально навязывалась душная любовь брата. Вадик, находясь одновременно здесь и не здесь, то и дело обнимал Глеба, нежно и в то же время властно прижимая к себе. Младший старался осторожно выскальзывать из его рук, не провоцируя излишне резкими движениями на более активные действия. Но и слишком далеко он не мог уйти, почти подсознательно ища у брата поддержки. Как в детстве, когда единственным "спасением" казалась кровать Вадика. Только детство уже испарилось, растаяв, наверно, тогда, когда Глеб снова и снова начинал ненужный отсчет, ударяясь головой о стену. Да и под "кроватью" уже понималось совсем другие вещи. Слишком желанные для одного и слишком неприемлемые (противные) для другого. Поэтому и образ старшего брата, как главного "героя" детства, разумеется, придуманного самим Глебом таким, каким он должен был быть, постепенно размазывался, как карандашный рисунок, под чьими-то неумелыми пальцами, превращаясь в "непридуманного" настоящего Вадика - неправильного, извращенного... Того самого, который сейчас снова проводит рукой по бедру Глеба. И ему снова приходится пытаться ускользнуть - ровно до того момента, пока не вернется тень и ему снова не понадобится защита. Вся эта "борьба" происходит в молчании и до тех пор, пока их не "отпускает" травка (или что-то другое - не имеет значения). И все это время Глеб понимает, что из заколдованного, видимо, им же, или Вадиком, круга никак не получается выйти. Ему все равно приходится бояться брата и искать у него защиты. Если бы он мог остаться один – можно было бы отдаться своей вселенной полностью, раствориться в личном космосе, в котором для них двоих не было места. Но страх всегда брал свое, как и раньше, заставляя быть ближе к брату. А потом они не говорят об этом, как не говорят о какой-то болезни. И потом Глеб не верит в тени, словно действительно стал взрослым. Но все равно, оба снова падают в эту пропасть, чтобы вернуть ненавистное и необходимое состояние.