Невидим

В чёрном свете больной звезды Кто-то лижет твои следы...

Очередная незнакомая улица хмуро приветствует тридцативосьмилетнего Глеба только зажигающимися фонарями. Он бродит по городу, названия которого уже не помнит, несколько часов. Страха заблудиться нет - он привык рассчитывать на память и, особенно, интуицию. В крайнем случае, можно спросить дорогу или доехать на такси. Поэтому Глеб бездумно сворачивает на очередные улицы, уходя вглубь города. Темнота подступает постепенно, разбавляясь привычными огнями. Так что музыкант даже не старается определить время, проведённое в бездумном скитании по улицам. Он медленно шагает, наслаждаясь относительно свежим воздухом и одиночеством. Он никак не может отделаться от ощущения, что "сбегает", хотя и убеждает сам себя, что решил прогуляться. Как будто появилось слабое предчувствие, заставляющее сегодня отдалиться ото всех... или от кого-то конкретного? Улица постепенно сужается, люди, обычно снующие вокруг, исчезают, дома сливаются в большие неказистые здания. Глеб не сразу видит эти изменения, а когда замечает - тротуар вместе с дорогой превращается в узкую тропу между двумя заборами, за которыми возвышаются строения непонятной формы. Воздух вдруг становится тяжёлым и липким, а приподнято-расслабленное настроение трансформируется в подобие неосознанного страха. Глеб не замечает, что ноги по инерции несут его дальше по тропинке, и идти обратно уже нет смысла. Дорожка, наконец, сворачивает на ярко освещенную, но всё такую же пустынную аллею. Глеб слышит собственное дыхание, слишком учащенное, уговорить себя, что в самой обычной аллее ничего страшного быть не может, не удаётся. И он едва сдерживается от желания ускорить шаг - паника от этого только усилилась бы. Аллея заканчивается мостом, за которым уже виднеется дорога, значит до заветной улицы, оживлённой, заполненной людьми и машинами остаётся совсем немного. Глеб приближается к ней, слыша биение собственного сердца. На другой стороне моста появляется человек - не материализуется из "ниоткуда", а обычно постепенно выходит. И человек, в общем, вполне обычный, но Глеба охватывает настоящая паника, даже руки, засунутые в карманы, начинают дрожать. Ему стоит больших трудов уговорить себя идти дальше - бежать обратно слишком глупо, да и бессмысленно. Глеб медленно идёт по мосту, стараясь удержать темп шага на уровне "спокойной прогулки". Человек идёт навстречу - больше ему и некуда. От реки исходит резкий запах тухлой рыбы, из-за облаков почти кокетливо выглядывает луна. Ритм сердца запредельный, мысли спутались, а в голове почему-то звучит собственный насмешливый голос: " Меня изнасиловали десять человек..." Глеб проходит мимо незнакомца, старательно глядя под ноги. Ничего не происходит. Человек продолжает идти дальше, а он почти добегает до "спасительной" дороги. Проезжают машины, ослепляя светом фар, проходят люди, куда-то спеша и толкаясь. Глеб останавливается, стараясь унять дрожь в руках и привести в порядок мысли. И с удивлением осознает, что не раз бывал в этом городе и что до гостиницы остается идти минут пятнадцать. Собственная глупость уже казалась скорее поводом для смеха, и Глеб бодрым шагом направляется по улице. *** Дверь открывается с тихим неприятным скрипом. Свет в номере не горит, стойкий запах алкоголя и сигарет заполняет всё маленькое пространство, не смотря на непозднее время, царит полная тишина. "Вот же... без меня напился и уснул", вяло ворчит Глеб. Почти на всех гастролях Самойловы жили в одном номере. Это никогда не обговаривалось и было, скорее, привычкой или даже традицией. И Глеб уже не боялся оставаться наедине с братом - что бы ни происходило в его голове, он больше не пытался навязать эти странные отношения. Или же Глеб уже расслабился настолько, что не замечал знаков неестественного внимания. Тем более, он всё больше думал о противоречиях совсем другого характера. Стараясь не шуметь, Глеб снимает обувь, запирает дверь и проходит по узкому коридору. И замирает в проходе - не то от испуга, не то от неожиданности. В тусклом свете, исходящем от окна, вырисовывается фигура почти бездвижная и бесшумная. Тлеющая сигарета светит яркой точкой, распространяя дым, который словно нехотя поднимается к потолку. - Вадик? - Глеб, наконец, находит способность говорить, убеждая себя, что пугаться второй раз за день до потери пульса как минимум глупо, как максимум - признак паранойи. - Напугал, блядь. - Хорошо, что орать не начал, - обычная дружеская насмешка, но голос, словно чужой - не принадлежащий Вадику, делает ее похожей на угрозу. Глеб почему-то так и не двигается, зато Вадим тушит сигарету и быстро пересекает комнату, подходя к брату, который почти не замечает этого. - И где ты шлялся? - Тон требовательный, словно Глеб обязан отчитаться. Вадим нависает над ним так, что в голову невольно приходят ассоциации со зверем и жертвой. И Глеб снова чувствует себя подростком, который не может ничего сделать для своей защиты. - За-аблудился, - едва справляясь с голосом, отвечает Глеб. Руки Вадима тяжело ложатся на плечи брата - ожидаемо, но тот вздрагивает - что-то в этом болезненно-неправильное, от чего хочется не просто уйти, исчезнуть. И Глеб пытается вывернуться из рук - бесполезное сопротивление, как трепыхание рыбы, уже выброшенной на берег. Воспоминания, спрятанные где-то в глубине памяти, прорываются наружу, и всё повторяется. Чтобы ни попытаться сделать - всё бессмысленно. Открыть дверь всё равно не успеть, да и Глеб, сбросив руки брата, почему-то кидается в другую сторону. Единственная возможность - кричать. Но он намерено этого не делает, словно не имеет права сдать безумие брата кому-то ещё. Или просто стыд не позволяет обратить чьё-то внимание. И всё сопротивление больше похоже на шутливую борьбу - совсем другое воспоминание, почти счастливое и почти неуловимое теперь за нахлынувшей паникой. Глеб запинается обо что-то и брат то ли поддерживает его, то ли подталкивает, но приземляется он точно на кровать. Как специально, она в номере одна на двоих. Сейчас почему-то вспоминается, что Вадим решил, что так дешевле. Вадим наваливается сверху, прижимая брата к кровати. Он успевает перехватить руки Глеба, до того, как тот смог ударить. А попытка укусить - до чего глупо можно сопротивляться - превращается в подобие поцелуя. - Хватит, - почти рычит Вадим, грубо цепляясь пальцами за кудрявые волосы брата. И, желая, видимо, прекратить затянувшуюся игру в кошки-мышки, ударяет его головой о спинку кровати, "удачно" оказавшуюся рядом. Туман обволакивает Глеба, и он с радостью проваливается в него, надеясь полностью отключиться. Но через несколько секунд сознание возвращается, оставляя только шум в голове и боль в разбитом – опять – носу. Вадим грубо разворачивает брата, заставляя принять наиболее “удобную” позу. Глеб подчиняется, как безвольная кукла, утыкаясь лицом в подушку. Сил всё равно не осталось, только безысходная расслабленность. Сколько бы ни прошло лет – ничего не изменилось, он всё такой же щуплый подросток, а Вадим – старший брат, которому всё можно просто в силу возраста. Или в силу того, что Глеб всегда выбирал близость брата, не смотря на… Одной рукой Вадим удерживает запястья брата – символически и бессмысленно, освободиться, при желании было бы легко, но желания нет. Другой стаскивает с него джинсы, а Глеб уже старается не двигаться, просто молча ждёт, закусывая подушку. Ему даже не страшно – почти, он уговаривает себя, что если не сопротивляться, будет не так больно. А если не кричать – Вадим не будет злиться. Абсолютный детский лепет, но помогает сохранять какое-то спокойствие. Поэтому он уже не просит остановиться и не взывает ни к разуму, ни к жалости, пока Вадим растягивает его влажными, видимо от слюны, пальцами с осторожностью хищного зверя, боящегося спугнуть добычу. Глеб уже не видит разницы, случится это сегодня или завтра, поэтому только сильнее стискивает зубы, стараясь не издавать лишних звуков, хотя боль становится сильной настолько, что на глазах проступают слёзы. Глеб коротко вскрикивает, когда брат, убрав пальцы, входит в него не сразу на всю длину, но и не давая хотя бы утихнуть боли. - Заткнись. – Вадим вжимает Глеба лицом в подушку, всего на несколько секунд, но тот уже судорожно хватает воздух, боясь задохнуться. Вадим не старается доставить ему удовольствие, даже не пытается уменьшить боль, пальцы свободной руки вцепляются в талию так, что потом проявятся синяки. Глеб постепенно обретает способность думать, может даже уловить каждое движение брата и каждый его полувздох-полустон. Хотел бы не замечать, но голову просто не получается занять чем-то ещё. Хорошо бы вообще выключиться, как перегруженный компьютер, но это почему-то никак не удаётся. Отпустив затёкшие руки брата, Вадим почти падает на его спину, окончательно лишая возможности двигаться. Его тяжёлое дыхание, похожее, как кажется Глебу на урчание довольного кота, слышно над самым ухом. Глеб думает – не может не думать, что сейчас его имеет старший брат, грубо прикусывая плечи, вдавливая в кровать дешёвого гостиничного номера. А он сам не сопротивляется. Снова. Ломается даже не под руками – под мыслями, позволяя себе не пытаться уйти от тяжёлого дыхания и быстрых толчков. Дыхание Вадима учащается, переходя в несдержанные стоны, и он прикусывает кожу на шее, видимо заглушая их. Чувства Глеба обостряются настолько, что он ощущает, как брат кончил – от одной мысли тошнота подкатывает к горлу. Тяжело дыша, Вадим обессиленно падает на кровать. Глеб, теряя опору, заваливается рядом со вздохом то ли боли то ли облегчения, бессознательно подтягивая колени к груди. Какое-то время они лежат, не двигаясь, Глеб прислушивается к дыханию брата, видимо засыпающего прямо так – поверх одеяла и в спущенных брюках. Унизительность ситуации становится вдруг очевидной, и Глеб, кусая губы от боли, брезгливо стягивает с себя джинсы, осторожно встаёт, едва не падая обратно, и снимает свитер. Держась за стены, он медленно идёт в сторону ванной. Желание смыть с себя всю эту грязь, с тела и, по возможности, из памяти даже сильнее неслушаюещегося тела, мешающего передвигаться. У самой двери его останавливает хриплый, едва слышный голос. - Я люблю тебя. - Очень своевременно, - пытается съязвить в ответ Глеб и скрывается в ванной.