Невидим

Цирк уходит под воду слепой, Как дитя, поседевшее в ожиданьи праздника...

Сорокашестилетнему Вадиму едва удаётся сдержать желание пробраться сквозь толпу ближе к сцене - он не хочет, чтобы его заметили. Впрочем, внимания и так никто не обращает. В том числе и Глеб, буквально расстилающийся по сцене в стремлении быть одновременно везде. Как будто совсем не изменился - так и остался ребенком, мечтающим поведать миру о себе. Словно и не было двадцати лет, за которые он должен был повзрослеть. И двух лет мучительного прощания, похожего на погружение в тяжелую, как свинец, воду вместе с тонущим судном - Вадим теперь и есть "капитан без корабля". А Глеб снова выворачивает себя наизнанку в бесконечном циркачестве, чего, наверно, и хотел. "Движения руки" не случилось. В голове всё ещё звучат слова, произнесенные столько раз, что на языке, кажется, должны появиться мозоли: "Решение разойтись было совместным". "Совместным". То утро отпечаталось в памяти, словно было выжжено каленым железом. Проснувшись, Вадим обнаружил брата, полностью одетого, стоящим у окна с сигаретой. Он долго не решался окликнуть Глеба, сверля его спину взглядом - в позе угадывалась напряжённость, и Вадим не знал, чего можно ожидать. Его не давило чувство вины, более подходящее, чем страх реакции Глеба на случившееся. - Вадик, - прозвучал бесцветный голос, - не надо на меня так смотреть, мне неуютно. Ему осталось только вздохнуть и начать одеваться, чтобы чем-то занять руки. Вадим молчал, не зная, извиняться или говорить о чём-то, что не напомнило бы о прошедшей ночи. И то и другое казалось неуместным. - Я не могу так, - нарушил неловкое молчание Глеб. - Не могу делать вид, что ничего не произошло. Вадим подошёл, подбирая слова, которые сошли бы за оправдание ("я себя не контролировал") и за гарантию ("я не буду так напиваться"). Но они казались бессмысленными и невесомыми. - Не подходи, - Глеб почти сорвался на крик, в голосе был не страх, но оттенок едкого отвращения. - Я боюсь тебя. Вадим остановился в паре шагов, больше от неожиданности, чем из желания выполнить просьбу. Глеб продолжил. - Я не смогу находится рядом с тобой. Один раз остался бы одним разом, - он дёрнул плечом, словно вздрогнул от воспоминаний, - но после того, как... - Глеб обернулся, на глазах блестели слёзы, или Вадиму очень хотелось в это верить, - "Агаты" больше не должно быть. Вадим стоял, опустив голову так, что походил на нашкодившего школьника. От произнесённых братом слов медленно вскипала злость. Произошедшее - называть вещи своими именами не получалось даже в мыслях - стало для Вадима причиной распада. Ограничить себя от Глеба - то, чего он не смог сделать раньше, надеясь на остатки разума. Тогда казалось, что его просто достаточно всегда видеть рядом - вечно-хрупкого и странно-красивого. Но желание "не только смотреть" возобладало. И Вадим не считал, что он в этом виноват. Позже он понял, что для Глеба это было не единственной причиной, и не главной, и, возможно, только поводом. Это сначала они были неделимы, как сиамские близнецы, а потом все молнии и пуговицы, на которых их связь держалась, сломались и поотрывались. Так, что постепенно не осталось ничего, кроме привычки быть вместе. Даже музыка перестала быть переплетением их творчества, развалившись на две отдельные составляющие. Вадим держался на своей извращённой любви, а про Глеба он не думал, подразумевая, что его нахождение рядом само собой разумеется. Он вообще почти не представлял себе мотивы брата, воспринимая его иногда как неразумного ребёнка. Поэтому теперь казалось, что истинная причина распада, и в самом деле, крылась в противоречиях и желании Глеба освободиться из-под опеки брата и получить ту свободу, которую сейчас он щедро расплёскивал по сцене. Но тогда Вадима разозлило совсем другое - Глеб позволил себе решить что-то по поводу их "Агаты", не советуясь с ним. Ярость накатила волной, и Вадим, шагнув вперёд, с размаху влепил брату пощёчину. Её звук раскатился по комнате, оставив в ушах неприятный звон. Глеб отшатнулся, из пальцев выпала сигарета, он поднёс руку к лицу, осторожно касаясь горящей щеки. Вадим хотел было ударить снова, но почти детский испуг во взгляде брата и беззащитный жест отрезвели его. - Извини, я... - он с намерением обнять и утешить младшего приблизился ещё на шаг. - Да не подходи же ты! - почти истерический крик, и Глеб отступил к окну. Потом, почти без паузы, он снова заговорил безэмоциональным, почти юридическим тоном. - Я знаю, "Агата" - твоё детище, она дорога тебе, - про себя того же он не говорил, - поэтому я согласен на любые твои условия. Хочешь альбом - будет альбом, большой концерт - будет концерт. Если хочешь, можешь даже трахнуть меня напоследок, - Глеб невесело усмехнулся, отчего его лицо приобрело непривычную взрослость, даже почти старость. Потом это выражение Вадим будет замечать всё чаще, - мне всё равно. Но потом я не хочу тебя видеть. Вадим ограничился альбомом и туром, растянувшим их прощание на невозможно длинный срок. Оно было трагическим нелепым отражением того, что происходило в их головах. Долгое, вымученное расставание, отдалившее и сблизившее братьев на расстояние "деловых" отношений. Теперь оставались только они, родственная и духовная связи испарились в ту ночь. Глеб вдруг опускается на колени, выглядит он ничуть не пафосно, а скорее разбито и поломано. Его взгляд скользит по толпе, и Вадиму кажется, что брат его заметил. По коже пробегает странный холод, создающий ощущение зимы среди лета. Он разворачивается и поспешно уходит, запоздало понимая, что Глеб не мог его увидеть с такого расстояния. Вадим тяжело вздохнул и коротко кивнул, говорить не было никаких сил, он чувствовал себя опустошённым и униженным, словно не он изнасиловал брата, а наоборот. Наверно, теперь счёт сравнялся. Глеб отстранённо разглядывал ковёр, прожжённый упавшей сигаретой.