Такой родной запах фисташек

Такого удара Царь ни разу в своей жизни не получал. Нет, конечно, женщины его могли одарить двумя или тремя пощечинами, но это не шло с ними ни в какое сравнение. Рука в этот раз была совершенно не такой, как у прошлых любителей ударить Великого по его лицу: пальцы были намного тоньше и изысканнее, чем у любой ухоженной дамы, кожа мягка и нежная, но почему то холодна, а на ладони чувствовались маленькие и немного шершавые мозоли - видимо от частого использования копья. Но самое интересное было в том, что рука дрожала, как будто не хотела бить, и не соскользнула, а мягко провела по удару, прося за содеянное прощение. Подняв лицо на Энкиду, Гильгамеш сильно удивился, а внутри все сжалось. Оливковые глаза горели холодной и одновременно обжигающей ненавистью, губы плотно сжаты, брови сурово нахмурены, а привычный уже запах фисташек стал отдавать сильной горечью. Но глаза пугали больше. Неужели неконтролируемый порыв разрушит то, что было раньше, и на что была надежда сейчас. - Ты что творишь, глупый похабник!? – Энкиду кричал, да так громко и гневно, что и Богам стало неуютно. – Из ума выжил вконец что ли меня целовать?! - Прости, я сорвался. - Лишь опустив голову, произнес правитель. Ему никогда не было стыдно за свои поступки, и он никогда не жалел о содеянном. Даже когда он отбирал богатства, которые он просто хотел, когда соблазнял чужую жену, насмехался над Богами, карал по ошибке невиновных, издевался над преступившими закон, обрекая их на нечеловеческие страдания – никогда не появлялись подобные чувства. А сейчас было противно. Противно до такой степени, что хотелось забиться в угол, выть голодным волком на луну в холодную ночь, пройти все круги ада, сдохнуть позорной смертью, лишь бы не чувствовать это. - Я не прав был, извини, пожалуйста.- С трудом выдавил из себя Гильгамеш. И просил прощения в первый раз в жизни. Сейчас он был похож не на могучего Короля королей, а на растерянного ребенка, которого застукали на месте шалости. Это не могло не тронуть разъяренного Энкиду. - Ладно! – уступил он.- Но в следующий раз ты живым не останешься! – Больше для вида, копейщик стукнул по лбу виновника, а потом растрепал и без того лохматую голову правителя. - Правда? Ты больше не злишься? – Поднял голову король. - Нет, глупый царь. - Лишь вздохнула жертва приставаний и тепло улыбнулась. И, наверное, зря он это сделал, так как снова бы поцелован Гильгамешем. - Ой, влип, да? Мне бежать, да? – Золотоволосый уже успел встать с кровати и подойти к двери. - Да, и как можно быстрее. - Не переставая мило и лучезарно улыбаться, Энкиду достал свое копье. А что было дальше – легко можно предугадать. Гильгамеш, сломя голову, несся по собственному замку, думая о том, где же “недоступная зазноба” держала копье, и при этом громко смеялся. Смеялся так, как когда-то в детстве, звонко и чисто, и нельзя было сказать, что обладателем этого смеха, является жестокий и наглый человек. А за ним бежал Энкиду с копьем в руках, ругая возмутителя всеми хорошими и плохими словами. Они не походили на взрослых людей, которые перенесли различные трудности и тяготы. Это были дети, просто дети, которые просто стали выше и сильнее физически. А провидец, наблюдавший за “детишками” радовался за Гильгамеша, видя, что власть и самодовольство не убили в нем человека, а причиной того сохраненного человека был Энкиду.