Такой родной запах фисташек

Прекрасный и солнечный Урук, как всегда, не жалел своих обитателей, терзая их невыносимой жарой, зноем и густой пылью. И, как всегда, лишь одно место было не тронуто безжалостной погодой. Божественный дворец, что находился в самом центре горячего края, словно неземной оазис посреди сухой пустыни. - Энкиду, а давай пойдем на кого–нибудь? – Правитель восседал на своем троне, сделанного из драгоценного метала и украшенного всевозможными камнями. - А? Тебе что, заняться нечем? – Приподняв бровь, спросил длинноволосый парень. - Да! – лениво протянув и потянувшись как кот, ответил прекрасный Владыка. – Все прилежащие земли мои, а те, что не мои, начинают на меня покушаться. Ну что, пойдешь со мной, мой прекрасный и искусный копейщик. - Ну, раз хочет Правитель правителей, то я не откажусь и поддержу тебя. – Улыбнулся Энкиду своей теплой и по-детски наивной улыбкой и подошел к самодовольному другу, кладя руку на голову, немного ероша мягкое золото. – Я же говорил еще давно, что всегда поддержу тебя. Только не ной, если по голове получишь своей глупой. - Что?! Меня?! Я же Великий правитель правителей! – Гильгамеша это задело, а Энкиду рассмешили медленно надувающее щеки, которые всегда становились больше при раздражении, правда, почти не заметно. – Главное чтобы тебя не задело в случае чего. - Ну… - задумчиво протянул единственный человек, который терпел вредного короля. – Это маловероятно. Так что не волнуйся за меня, идиот. Гильгамеш верил Энкиду, всегда верил. Он знал, что время и обстоятельства, разделяющее их когда–то, не испортило чистое сердце и невинную душу. Не было в мире вернее друга, и Гильгамеш платил тем же. Поэтому сейчас он может себе позволить просто уткнутся головой в живот, потребовав этим продолжения приятных поглаживаний. А он и не возражал, начиная снова мягко и ласково гладить, изредка впуская в волосы длинные и тонкие пальцы, и, дергая золотые ниточки, вызывал неописуемый восторг “до поросячьего визга”. После, Гильгамеш притягивал друга на колени и забавлялся с длинными волосами, что всегда возмущало и смущало Энкиду. Он их просто гладил по прядке, целовал, зарывался в них носом, а их обладатель негодовал и вскоре успокаивался. - Энкиду, можно вопрос?! – полубог положил голову на лохматого копейщика. - Давай, я отвечу на все, что спросишь. - А почему ты пахнешь фисташками? - Что, правда? - И волосы, и глаза цвета такого. Почему ты такой? - Я даже не замечал, что так и правда, пахну. Не нравится? - Нет, мне очень нравиться. - А насчет волос и глаз. Наверное, это просто шутка Богов. - А, ну тогда ясно. А я люблю тебя, знаешь? - Знаю, Гильгамеш. - А ты? Любишь меня? - Может быть. И такие разговоры были у них частые. И длились они часами. А потом они расходились по своим делам. Один уходил к старцу и занимался государственными делами, другой уходил к войнам и следил за тренировками или рассказывал стратегию, придуманную с Царем. А потом, после всех дел, они снова встречаются в чьих-либо покоях и снова говорят. Энкиду садится, а Гильгамеш кладет голову на колени ему, и начинается беседа обычно с глупых вопросов. Но кончается она всегда одинаково: «. А я люблю тебя, знаешь? Знаю, Гильгамеш. А ты? Любишь меня? Может быть. »