Такой родной запах фисташек

(что - то понесло меня не в ту степь) Много с того времени прошло сражений. Каждый бой заканчивался победой Гильгамеша и его могучей армии, возглавляемой Энкиду. И не было противника, который мог задеть Царя, и не было выжившего война после быстрого и разящего копья Энкиду. Каждую страну или город Правитель забирал, расширяя тем самым территории прекрасного Урука. В каждом “ трофее ” происходил бурный праздник, на котором некогда безжалостный Золотой Владыка общался с бравыми войнами и представителями власти. Гильгамеш прекрасно владел ораторским искусством, поэтому после таких “ заседаний ” народ восхвалял нового Правителя, обещая служить верой и правдой, и беспрекословно выполнять его требования. Энкиду всегда сидел рядом с Гильгамешем на почетном месте и следил за обстановкой. Иногда, обычно пару раз в неделю, особо глупые правители, потерявшие земли, пытались отравить завоевателей, но прекрасный мастер копья пресекал эти жалкие попытки. На удивление, Энкиду чувствовал запах яда, даже если отрава запаха не имела. Потом безошибочно он определял смутьяна. Он вставал с места и подходил к виновнику, имея при этом наимилейшее выражение лица, вызывая неоспоримое чувство овладения телом прекрасного юноши. Этим Энкиду прекрасно пользовался. Мгновенно, хватая любой столовый предмет, он вонзал его в горло несостоявшегося убийцы, да так, что поганая кровь била гейзером, забрызгивая сидящих рядом и милого палача. В такие моменты он был невообразимо прекрасен и чертовски притягателен. Глаза больше не сияли беззаботным светом, а теплой улыбки не было и следа. В немного сощурившихся глазах играл огонек жажды убийства, губы расплылись в маньячной ухмылке, а капле крови на белых щеках придавали “ ангелу ” безумный вид. Гильгамеш любил и такого Энкиду. В эти редкие моменты его друг испытывал неконтролируемое возбуждение. В эти моменты Энкиду, без разговоров и каких–либо предупреждающих действий, набрасывался на Гильгамеша, не думая о последствиях. (В первый раз Гильгамеш дар речи потерял от шока и неописуемой радости.) А последний не мог отказаться и жадно отвечал на терзающие поцелуи. Гильгамешу сносило крышу. Он прижимал к столу любимого друга, беспорядочно ласкал нежное тело, оставляя следы, намекая на то, что он принадлежит лишь Великому, а Энкиду послушно отзывался на приятные прикосновения, требуя большего. Гильгамеш всегда считал его недосягаемым божеством, которое отвергало его и все попытки быть ближе. А тут такой жаждущий суккуб, соблазняющий лишь жаждущим взглядом. Хотя это было вершиной айсберга. Припухшие губы, шепчущее что–то непристойное, тяжелое и громкое дыхание, заставляющее подниматься гладкую грудь, чувственная дрожь, вызванная касаниями к чувствительным местам, изгибы тела, томный голос, отдававшийся в каждую клетку мозга – все это превращало правителя – сексоголика в похотливое животное, жаждущего лишь удовлетворения своих желаний. И даже привычный и нежный запах фисташек был каким–то мощным афродозиаком. А ощущения, когда Энкиду сам просил быть жестче, двигался на встречу, сладко и мучительно стонал и произносил имя человека, наконец-то овладевшего им, были невообразимыми. Казалось, что множество нервных окончаний взорвались, а потом снова собрались, выходя из тела и снова возвращаясь. Им было все равно на то, что на них могут смотреть, ведь когда порыв закончится, и оба достигнут желаемого, Энкиду снова станет недоступным, а Гильгамеш не посмеет перейти грань дозволенного, только нежно поцелует в висок, когда все закончится. Они будут приводить себя в порядок, и рассуждать о дальнейших планах. - Куда теперь пойдем, Энкиду? - На восток. Там есть богатая страна с плодородными землями. - Я не против. А еще я хочу, чтобы покушения были чаще. - Что? Ты о чем? - Да не о чем. И они уходили в следующие земли, и ставили великие народы на колени. А необычные “ приступы ” друга Гильгамеша не волновали. Ничего, что обычный Энкиду никогда не согласится на близость с ним. Ничего, переживет как–нибудь. Ведь надежда есть всегда. И даже сейчас, когда Энкиду спит, Гильгамеш лежит рядом и оберегает его сон. А Энкиду просто не признает своего желания перед Гильгамешем, ибо не надо тешить самолюбие эгоистичного Правителя, да и стыдно немного. Ведь тогда, когда он срывается, адреналин уничтожает все стенки смущения и предрассудков. Такие они разные, но прекрасно дополняющие друг друга, и имеющие только одно общее на двоих, и этого больше чем достаточно.