Такой родной запах фисташек

Гильгамеш и его армия шли, пока в лесу не стало темнеть. Разбив в чаще лагерь, все стали собираться на отдых, потому что утром они двинутся на столицу. Царь отдыхал отдельно от всех, в специальном навесе, но в этот раз без Энкиду. Длинноволосый копейщик в этот раз ночевал со своими войнами. Солдаты этому даже были рады. Они его уважали за великолепные способности обращения с копьем, чувство юмора, доброту, открытость и отзывчивость. Вот и сейчас парень сидел со своими ребятами и рассказывал различные истории возле костра под простую похлебку и вино. - Главнокомандующий, а давно вы с Правителем знакомы? - Спросил один из солдат. - Ну, наверное, уже больше пятнадцати лет. – Энкиду уже снова улыбался, но в глазах читалась печаль, которую невозможно было спрятать. - Ты что, совсем обезумел такое спрашивать? – Старший по званию толкнул в бок нерадивого товарища. – Командующий, вы не переживайте. – Решил подбодрить тот. – Вот мы с моим другом раз так поругались, что чуть не закололи друг друга на смерть. - Спасибо, но все в порядке. – Копейщик улыбнулся. – Знаю, что все наладиться. Так что пойду я и поговорю с этим агрессивным глупцом. Он встал, но ноги почему–то не хотели идти. Но медлить он не мог. Приходилось делать огромные усилия, чтобы заставить себя двигаться. Когда же парень дошел до навеса, он вновь остановился. Что Энкиду скажет Гильгамешу? Как начать? Что сделать? Какая будет реакция? Эти вопросы всплыли в голове копейщика совсем не вовремя. Они забирали и без того слабую волю и решительность. «Нет, надо зайти и попытаться поговорить. А там будь что будет» - решил Энкиду и зашел к золотому королю. - Гильгамеш, прости, но мы можем поговорить? – Голос еле уловимо дрожал, а ладони стали влажными из–за волнения. - Я же сказал, что убью любого, кто побеспокоит меня. – Царь обернулся и не стал продолжать. Он не ожидал, что Энкиду сам придет. - Я хотел извиниться – не уверенно начал тот – вот и зашел… - Но договорить ему не дали. Гильгамеш мгновенно подлетел к другу, почти сбивая его с ног и крепко обнимая. - Идиот! Почему ты так долго не приходил? – Объятья больше походили на тиски. – Я думал, что ты меня теперь ненавидишь. Прости меня, я не знаю, почему я сорвался. Я же виноват! – Сейчас Гильгамеш был похож на ребенка, совершившего тяжелое преступление. – Умоляю, прости! Надо было меня сильнее бить по голове, чтобы я не говорил таких бредовых слов тебе! Ты же все, что у меня есть! – Полубог срывался, что свидетельствовали нотки истерики в голосе. – Хочешь, я на колени встану? Хочешь, все брошу, и Урук, и все сокровища? - Гильгамеш, успокойся, ничего мне не надо. И на колени Царю не пристало вставать перед подчиненным. – Энкиду был ошеломлен таким поведением, поэтому голос копейщика казался слегка грубоватым. - Я же правда встану! – И так случилось. Не успел фисташковый юноша и слова произнести, как Солнце великого государства опустилось на одно колено, повесив голову. – Я свинья! Я никогда о тебе не думал то, о чем сказал. Я никогда не пожелаю смерти тебе, и если даже Боги захотят забрать тебя, я отдам свою божественную сущность, я убью их, я спущусь в ад, но я верну тебя. Я одарю тебя всем, чем только ты захочешь. Я сделаю так, чтобы ты всегда улыбался и ни в чем не нуждался. – Он сорвался на крик, да такой, что даже в глубине леса, было слышно. – Только прости меня! И я подарю тебе мир! – Гильгамеш был сильным и грозным человеком, способным лишь словом заставить встать народ на колени. А сейчас вся прежняя сила превратилась в мольбы. Энкиду не мог больше выносить унижения Гильгамеша. Для него он являлся Великим во всех смыслах этого слова, хотя человеческая натура перевешивала. Копейщик сел напротив золотого и приподнял лицо его за подбородок, заставив смотреть на себя и одаряя его соей согревающей детской улыбкой, показывал этим, что гнева нет. - Ну, все, хватит, Гильгамеш. Ты чего тут нюни распустил? Прямо как ребенок. – Зеленоглазый мягко провел ладонью по щеке. – Я счастлив от того, что ты на меня не злишься, и я тебе все-таки еще нужен. - Правда? - Правда. - Точно? - Точно. - Ну, тогда в кровать пошли! - Что?! - В кровать! У нас же примирение. Надо его закрепить. - Ты что, идиот?! Не смей меня.… Ай! Ну, только не туда! Ммм, ну, правда, не надо… И все пошло по–старому. Гильгамеш снова пристает, а Энкиду сопротивляется, но потом поддается на прикосновения, выгибается и пошло стонет на ухо, умоляя быть жестче. А Гильгамеш слушается и выполняет любую просьбу любовника, сходя с ума от такого притягательного тела и будоражащей воображение тесноты и жара внутри, от шустрого язычка, скользящего по возбужденной плоти и от томного взгляда затуманенных похотью зеленых глаз… И снова они будут едины до появления солнца. - Энкиду. - Гильгамеш прижимает к себе друга детства и целует нежно в щеку. - Что такое? – Энкиду почти уже спит, поэтому ответы его напоминают мурлыкание кошки. - А ты снова пахнешь фисташками. - Думаешь? - Да. Когда ты пришел, его не было. А сейчас снова есть. - Знаешь, ты меня пугаешь. - Чем? - Своей мание на запахи. Я ничем не пахну! - Нет, пахнешь. Только, наверное, когда счастлив. - И кто тебе такую небылицу рассказал. - Фисташки.