Сломай систему.

Писалось под песню Люмен - Не надо снов. Название главы, соответственно, дано по её же названию. Советую послушать, до/после прочтения, потому что создает нереальную атмосферу. Слушаю её сейчас почти не переставая. Спасибо за внимание - Я скучаю. Без тебя здесь стало так нереально пусто. Мне тревожно, Ди. Впервые за много лет, - Оливер, сидящий на краешке его кровати, прижал руку к левой стороне груди. Его глаза отсвечивали неестественными стеклянными бликами. Черные тени, залегшие под ними, придавали лицу Сайкса нездоровый вид. И так худые плечи, казалось, осунулись еще больше, и торчащие кости страшно натягивали своими углами посеревшую пергаментную кожу. Из ворота растянутой алкоголички виднелась разтатуированная сухая, запавшая грудь, вздымающаяся тяжело, как кузнечный мех. Оли походил на смертельно больного человека. Энди, по-рыбьи хватающий воздух открытым ртом, рванулся было к парню, потянул к нему дрожащие руки и… проснулся. Белеющий потолок над головой, мокрая от пота постель и футболка, покрытый испариной высокий лоб. Скрипнула тихо дверь. - Сынок, ты кричал. Снова кошмары? - Уже все нормально, мама. Иди спать, тебе завтра рано вставать на работу, - младший Бирсак привычно отмахнулся от материнской заботы. Темный женский силуэт покачал головой, а через секунду исчез в проеме, прикрывая за собой дверь. Ди вздохнул и сел на кровати. В этих страшных снах, когда к нему приходил такой Оливер, ему всегда чудилось, что он нем. Но оказывалось, что Энди кричал. И так страшно, что мама, когда подобное приключилось в первый раз, плакала навзрыд над ним, распластанным по мокрой насквозь простыне. Бледный отец стоял за ней, молча глядя на сына. После этого его записали к психологу. Толку от мозгоправа было мало – Бирсак научился врать так, что врач даже, если и подозревал ложь, то привязаться ни к чему не мог. Вешал какую-то лапшу родителям на уши. А когда обман не придумывался, Ди мог промолчать весь сеанс и просидеть с неподвижным взглядом в пустоту, от которого представительная тетенька в дорогущих имиджевых очках начинала немного нервничать и выпроваживать его из кабинета раньше положенного времени. Все неуловимо изменилось в его жизни. Родители стали дотошно внимательными, на учебе на него впервые смотрели заинтересованно. Про приключившуюся историю знали почти все, но не это было причиной интереса. Просто Ди, к которого сразу же стали подкалывать провальным побегом, сначала зло огрызнулся, а потом врезал по первой, нахально усмехающейся роже местного «крутого» парня. Сказать, что видевшие это были в осадке, не сказать ничего. Бирсаку, конечно, досталось куда больше, чем обычно. Только вот теперь с ним стали как-то считаться. То ли, наконец, поняли, что вернулся совсем другой Энди, то ли – просто еще не отошли от удивления и не придумали изощрённой пакостной мести. Бирсаку было плевать на окружающих, он не видел больше смысла в раболепии перед обществом, окружавшем его. Он сломался, лопнул где-то внутри и сросся под абсолютно новым углом, искривляющим прежние представления о желанных благах. Немногие друзья молча наблюдали за ним, общаясь аккуратно и тактично. Присмирел даже Эшли, чего с ним, на памяти Ди, не было очень давно. Никто не выспрашивал о произошедшем. Пробовали поинтересоваться, но услышали в ответ пару сухих общих фраз, обрисовывающих ситуацию крайне размыто и туманно. А еще Бирсак стал запойно писать тексты и музыку, просиживая ночи напролет над гитарой, тетрадями, кофе и сигаретами. В его голове вечно роились обрывки фраз, просто красивые слова, которые будто цепочками букв и знаков препинания, сплетались в стихотворные столбики. Где-то на заднем фоне всего этого звучала музыка, и стоило обратить внимание на неё, как она рассыпалась нотами, складываясь в прочный скелет будущей песни. Даже в недолгое время сна Ди частенько слышал музыку. В основном грустную и красивую, как глаза Оливера, приходящего в тех же самых страшных снах. *** А потом все стихло. Прошло несколько месяцев, четыре, а может быть, пять или шесть, Энди не считал. Музыка в голове поутихла, перестала донимать ночами и постоянно назойливо крутиться в башке. Исчезла дикая тяга писать. Черканые-перечерканные клетчатые листки больше не валялись в беспорядке на полу в комнате Ди, не комкались на дне сумки под корешками книг и тетрадей. Все написанное было уже давно и тщательно перечитано, переписано, что-то отложено в долгий ящик, а что-то и вовсе выброшено в мусорную корзину. Из отобранного материала получилось пару вполне приличных песен. Бирсак еще не знал, захотят ли ребята из его команды петь их. Да, он-таки собрал свою банду. Парни были знакомые, все когда-то пересекались по учебе или в общих компаниях. Веселые, затейливые, безумно любящие тяжелую музыку и вызывающий внешний вид. Но показать им тексты пока не хватало духу. Все казалось, что то, невероятно личное и сокровенное, обязательно вылезет наружу, снова расковыряет старые царапины. Энди не смел доверять кому-то, еще постороннему, тот трепетный полусон-полуреальность про Оли. Парня, который перевернул его старый мирок кверху тормашками. Кстати, кошмары почти перестали донимать мальчишку ночами. Оливер практически не приходил к нему. Совсем изредка Сайкс появлялся в его сновидениях, но как-то вскользь, невнятно и нестрашно. Он больше не походил на неприкаянный призрак с запавшими глазами и пустым взглядом. Он превратился в тень. И это гнело Ди, наверное, потому, что он не хотел окончательно отпускать Оли, не хотел терять последнюю ниточку связи. Пусть и такую призрачную. Много раз хотелось вернуть назад. Ноги сами несли Бирсака к неблагополучному району, где он, сидя на мокрой лавке под проливным дождем, повстречал удивительного человека. Но каждый раз Энди будто натыкался на невидимую глазу стену. Останавливался совсем невдалеке, так, что даже была видна плоская крыша памятной пятиэтажки. Дальше не пускала вязкая тяжелая горечь обиды и непонимания. Казалось, что этот шаг совсем обесценит его, как личность. Свободную личность. Хотя кому нужна эта чертова свобода, когда она не мила? *** Еще с самого утра из низких серых облаков сыпалась мелкая морось вперемешку с крупинками снега. Премерзкое начало зимы. Ди кутался в меховой воротник короткой кожанки, быстро перебирая длинными ногами. Под ступнями хлюпали густые из-за мокрого снега лужи. То и дело оскальзываясь и чертыхаясь, Энди Бирсак спешил в компанию, где его дражайший отец занимал далеко не последнюю ступень в иерархической офисной пирамиде. И куда так добродушно засунул подрабатывать кем-то вроде курьера. В целом, в работе класса «принеси-подай-отвали-не мешай» не было ничего дурного. Даже постоянная суетливая беготня не раздражала и не выматывала его так, как многих остальных. Но в такую погодку, при мысли о паре-тройке кругов по городу с горой срочных пакетов, поручений и так далее, становилось плохо. В давших течь кедах уже давно было сыро и неуютно, мокрые пряди липли к лицу и спасался Ди только тем, что прекрасно знал – чем раньше начнешь, тем раньше закончишь. К тому же, не стоит списывать со счетов чувство приятной усталости и абсолютно пустую голову. Парень любил такое состояние. Становившееся заторможенным сознание отдавало кристальной чистотой и звонкостью, не одолевали мелкие бытовые мыслишки и казалось даже, что вечность становилась ближе, а время – физически ощутимым , густым потоком чего-то сокровенного. Именно поэтому, Энди изматывал себя, никогда не отказываясь от поручений, выполняя все просьбы. Плюс ко всему, отец был несказанно рад, да так, что даже поддался на уговоры и больше не записывал сына на прием к психологу. После этого Энди даже дышать стало проще. В общем, жизнь вокруг него бурлила и пенилась, увлекая за собой в привычный водоворот суетных повседневных дел, учебы и занятости в группе. Этот водоворот все дальше уносил его от крохотного островка несбыточных грез, на котором остался жить одинокий Оли Сайкс. Бирсаку было жаль расставаться с ним. Невероятно жаль. Дико тянуло назад. А в мозгу билось извечное отцовское: «Только вперед», да еще сайксовское: «Ты пожалеешь, если останешься со мной». Уворачиваясь от холодной талой влаги с зонтов прохожих, Бирсак то и дело оскальзывался на мокром тротуаре. И так узкие джинсы облепили ноги как вторая кожа. За воротник забирался прохладный ветерок, но мысли отвлекали от непогоды, гнали вперед. Так, в погоне за новой, сверкнувшей на периферии сознания мыслью, Ди едва не влетел в коренастую фигуру, выросшую будто из-под земли. Буркнув короткое: «Извините», парень, даже не подняв глаз, собирался быстро обминуть непоротливого крепыша, как тот неожиданно сильно ухватил его за плечо и позвал по имени. Энди, удивленно распахнув глаза, увидел сквозь занавесь мокрых тонких прядок знакомое добродушное лицо. - Вот уж не ожидал. Случается же, - довольно протянул Мэтт Николлс, явно обрадовавшийся встрече. - Ага, - растеряно протянул Бирсак, - Как дела? Он вот уж совсем не ждал подобных сюрпризов из еще не забытого прошлого. Ди даже не знал, что говорить, о чем спрашивать. Про Оливера заводить беседу не хотелось. Это сродни ковырянию в едва заживших царапинах, когда так и тянет сорвать ногтями тонкую коричневатую корочку с покрасневшей затягивающейся кожи. Но мальчишка прекрасно понимал, что без этого, скорее всего не обойдется. - Дела неплохи. Давай зайдем, - ударник кивнул на двери небольшой кафешки, очень удобно расположившейся на углу двух оживленных улиц. Сквозь большие прямоугольные окна был виден теплый зал с круглыми столиками. Туда-сюда сновали торжественно черно-белые официанты с овальными подносами в руках. - Я…, - Ди уже собирался сказать, что он спешит, как неожиданно для себя выпалил: - зайду. Всего на полчасика, у меня работа. - Вот и славно, - заулыбался Мэтт, - нам есть, о чем поговорить. Энди лишь угрюмо кивнул в ответ.