Потерянная память

Невозможно описать словами то, что творилось в душе демона, когда он увидел, что ведьма скрылась вместе с парнем в глубинах болота. Его состояние было подобно тому, что происходит внутри звезды за несколько мгновений до её взрыва — безумная ярость, всепоглощающая ненависть и жажда уничтожения смешались в его груди в нечто взрывоопасное и готовое сдетонировать в любую секунду. С трудом подавив животный рык, не теряя ни мгновения, демон стремительно спикировал следом за ними в болотную топь. По поверхности жижи прокатились и быстро успокоились круговые волны. И всё замерло; на болотной глади не показалось ни пузырька, ни ряби, ни какого-либо намёка, что под толщей мёртвой воды есть жизнь. Время как будто остановилось. Но лишь на несколько секунд — повисшую тишину разорвал, словно звон лопнувшего стекла, дикий, нечеловеческий крик, и в следующее мгновенье из болота, подобно ядру из пушки, вылетела оторванная голова ведьмы, продолжающая истошно визжать; описав над топью дугу, она снова шлёпнулась в трясину, оставив после себя на поверхности кровавое пятно. А следом из болота вынырнул Себастьян с парнем на руках. Добравшись до берега быстрее, чем с них стекла жижа, демон бережно уложил Сиэля на землю, тут же прилипшую к мокрой одежде. Кое-как стерев с юношеского лица остатки грязи, дворецкий прощупал на его шее пульс и проверил дыхание — и то, и другое, хоть и не отсутствовало, но было очень слабым. Пребывание в бессознательном состоянии позволило Фантомхайву не наглотаться жижи за несколько секунд, что он пребывал в болоте, и вместе с тем не позволяло слуге понять, что с юношей происходит — находится ли он под сильным воздействием яда «волчьей пасти» или же на него всё ещё действует магия ведьмы. Страшнее всего было то, что и тот, и другой вариант грозили графу смертью. Дворецкий не знал, что ему делать. Будь на месте парня кто-то другой, Михаэлису было бы всё равно или же демон быстро бы сообразил, что следует предпринять. Но перед ним без сознания лежал именно он, именно его господин — и страх потерять этого юношу вот так просто и так глупо мешал слуге мыслить трезво. Растерявшись, совсем как простой смертный, Себастьян лишь несильно встряхивал графа за плечи и еле слышно шептал, как умалишённый, лишь одну просьбу — "очнись, очнись!.." И Сиэль словно услышал этот бессильный шёпот — неожиданно вдохнув глубже, он приподнял веки, и демон едва не охнул от ужаса. Глаза, некогда бывшие ярко-небесного цвета, стали практически белыми — радужка поблёкла, стала бледно-серой и была едва заметна на фоне белка. Дворецкий прекрасно знал, что это означает — ведьма уже начала забирать жизненные силы его господина. Такие низшие существа, как болотные ведьмы и кикиморы, похищают столь юных созданий с единственной целью — как паразиты, высосать из них жизненную энергию и с её помощью омолодить свой организм и таким образом продлить своё существование. А обессиленное тело с едва держащейся в нём душой превращается в тень, в покорного раба ведьмы, в безликое и безвольное существо. Но для Фантомхайва ещё не было всё кончено — если бы ведьма забрала всю его жизненную энергию, его глазницы были бы пусты, как у теней, а сейчас у него ещё оставался шанс. Тот редкий шанс на спасение...

*****

Ещё никогда прежде дворецкому не доводилось так быстро передвигаться, но, приложив все усилия, он оказался в замке в рекордные сроки. Избавив господина от грязной мокрой одежды, Себастьян погрузил его в ванну с горячей водой; но, увы, юноша уже не приходил в себя и никак не реагировал на происходящее. Обмыв его тело и укутав в махровое полотенце, демон отнёс парня в его спальню; надевая на него ночную сорочку, слуга чувствовал, как в юном теле, горячем, словно облитом кипятком, с каждой минутой нарастает дрожь — организм боролся за жизнь и сопротивлялся ведьмовским чарам, как мог... До позднего вечера температура поднималась, и Сиэля лихорадило, как во время болезни; Михаэлис, ни на шаг не отходивший от кровати, лишь ежеминутно протирал его мокрым полотенцем. Ближе к полуночи озноб прекратился, и температура вдруг стала стремительно падать. Демоном впервые за всю его жизнь овладело отчаяние, которое он был не в состоянии контролировать — магия ведьмы, хоть та и была уже мертва, продолжала действовать. Жизненные силы продолжали покидать графа — Фантомхайв постепенно замерзал: кожа становилась всё холоднее, и от дыхания не образовывался пар. Когда на его теле из тёплого воздуха стала конденсироваться влага, демон сам похолодел от ужаса. Юношу во что бы то ни стало надо было согреть, но одеяла, принесённые слугой из всех уголков замка, уже не помогали. Дворецкий взглядом заставил огонь в камине запылать сильнее, но и от этого не было толка. Тогда Себастьян перенёс юношу в холл. Пара взмахов руки — и вся мебель исчезла. Вместо неё в гостиной оказался десяток котлов (тех самых, которыми священники пугают грешников), в которых демон развёл огонь. Адское пламя, взметнувшееся до самого потолка, быстро подняло температуру в помещении настолько, что стёкла в окнах с треском лопнули, а ткань на стенах стала высыхать и трескаться. Почувствовав, что и их одежда начинает коробиться от жара, Михаэлис с помощью нехитрой демонической магии заменил её длинными чёрными балахонами из особой ткани, которую используют для пошива своих одеяний высшие демоны ада. Пройдя в центр круга из котлов, дворецкий с Сиэлем на руках уселся на пол, крепко и надёжно прижимая к себе юношеское тело, словно самое дорогое, что у него есть. Хотя, почему "словно"? За всё то время, что он был рядом с этим парнем, демон существенно пересмотрел свои взгляды на их отношения. То, что вначале было лишь игрой, лишь глупым соревнованием в упрямости, постепенно превратилось в странную, необъяснимую, немного маниакальную привязанность. Ещё совсем юный, но уже гордый, целеустремлённый, настойчивый, временами строптивый и своенравный, не похожий ни на одного из предыдущих господ, этот необыкновенный юноша каким-то образом, совершенно незаметно для самого дворецкого, стал важнее всего на свете. Всё, что прежде представляло для Себастьяна интерес, исчезло. Остался только он — его господин. Слабый, словно молодые побеги роз, ребёнок с душой, по твёрдости подобной алмазу. Михаэлис, никогда прежде не встречавший никого подобного, сгорал от любопытства; исследовательский интерес захватил дворецкого, как азарт захватывает заядлого картёжника. Целыми днями слуга наблюдал за графом, замечая и запоминая все малейшие детали: в какой позе спит и на какой стороне дивана любит сидеть, какие книги чаще читает и что предпочитает на завтрак, как ходит, как говорит, как дышит... Весь мир в глазах демона завертелся вокруг этого удивительного юноши, и все мысли Себастьяна невольно стали заняты им. Почему этот ребёнок так не по годам серьёзен? Что сделало его таким? Есть ли в его характере, таком независимом и сильном, что-то мягкое, нежное, по-детски наивное и милое, а если есть, то как с ним сблизиться, как заставить открыться и довериться? Ведь не может же он действительно быть таким надменным, сдержанным и язвительным, каким пытается казаться — даже дикая роза, кроме шипов, имеет прекрасные цветы, и даже у волка под жёсткой шкурой бьётся живое сердце... И Себастьян, страстно желающий найти в своём господине эту мягкость, прилагал все усилия, чтобы стать ближе к нему. Заботиться и защищать, поддерживать и помогать, предугадывать желания, быть во всём советником и сторонником — ради того, чтобы однажды перестать быть просто слугой, чтобы стать настолько же дорогим для этого ребёнка, как этот ребёнок для него. Эта ежедневная борьба за его внимание и одобрение, за право быть незаменимым и необходимым стала для дворецкого столь привычной, что он уже не мог представить себе своего существования без этого юноши. В сознании Михаэлиса их судьбы уже стали переплетены настолько, что потерять этого парня для демона означало потерять часть собственной жизни, часть самого себя. Именно поэтому Себастьян, прижимая к себе хрупкое юношеское тело, от отчаяния до боли закусывал губу, не зная, что сделать, чтобы это красивое лицо перестало быть смертельно бледным, кожа вновь стала тёплой, губы — нежно-розовыми, а глаза — небесно-голубыми... Жар в комнате был ужасный, и демон, сам привыкший к такому в аду, переживал, сможет ли вынести его господин такую температуру. Да и не только такую — сколько ещё требовалось тепла, чтобы помочь юноше, если даже адское пламя не могло его согреть? Отчаявшийся дворецкий сейчас был бы рад любой, даже самой незначительной помощи, от кого угодно; он был готов на что угодно, чтобы помочь своему господину. Но помочь ему, кажется, сейчас могло только чудо... И чудо произошло. Сквозь рёв адского пламени до слуха демона донёсся странный утробный рык, похожий на рычание разъярённой кошки. Обернувшись на звук, Себастьян увидел в оконном проёме молодого чёрного дракона с отливавшей золотом чешуёй — того самого, которого так полюбил юный граф. Забравшись на подоконник, он издавал нечто, похожее на клич. И вскоре на этот призыв явились другие — старший дракон, проломив остатки большого витража, влетел в холл, а вслед за ним проникли оставшиеся два драконёнка. — Что ты задумал, демон? — прорычал дракон, по-змеиному проползая меж котлов с огнём внутрь круга и угрожающе скаля клыки на дворецкого. — Если бы я что-то задумал, то сделал бы это так, чтобы никто ничего не узнал! — огрызнулся Себастьян, крепче прижимая к себе парня, словно желая защитить от обступившей их драконьей семьи. — Тогда что с юношей? Михаэлис тяжело вздохнул. — Он попал в ловушку к ведьме, и она почти лишила его жизненных сил, — более спокойным, чем прежде, голосом ответил он. Детёныши дракона сразу же отреагировали на эти слова, оскалившись и злобно залязгав клыками. — Не к той ли, что обитает в болотах мёртвого леса? — уточнил дракон, так же перешедший на более миролюбивый тон, раз демон не причастен к тому, что случилось с графом. — Да, — кивнул слуга. — Её уже нет в живых, но её магия все ещё действует. Может, ты знаешь, чем помочь? — он со скрытой надеждой посмотрел на старшего дракона. — Твоя кровь сможет его спасти? В ответ на этот вопрос золотистый дракон, ближе всех сидящий к демону и юноше, укусил свою лапу и поднёс кровоточащую рану к приоткрытому рту парня. Несколько багровых капель, упав на пересохшие губы, скатились внутрь, но, кажется, от этого ничего не произошло. — Что ж, — заговорил старший дракон, наблюдавший за этим, — магия ведьмы больше не действует, но юноше всё ещё нужно тепло. Только эти котлы с адским пламенем не помогут. Тепло должно быть внутри его тела, а не снаружи, — он на мгновенье задумался, а потом добавил, многозначительно глядя в глаза дворецкому. — Ты порождение ада, его земное воплощение. Внутри тебя жар самой преисподней. Сумей передать его... — после этих слов дракон быстро развернулся и вместе с детёнышами вылетел вон через разбитый витраж. Михаэлис несколько секунд был в ступоре. Но, осознав, что именно имел в виду дракон, он не стал медлить. Взглядом умерив огонь в котлах до минимума, необходимого для освещения, демон приступил к задуманному. Он бережно положил юношу на пол, подложив под его затылок свою ладонь и таким образом слегка приподняв его голову, и сел рядом. Склонившись над парнем, дворецкий несколько мгновений любовался правильными чертами юного лица, красивыми и милыми одновременно. Его взгляд остановился на тонких бескровных губах, и демон осторожно накрыл их своими. Чуть выдохнув в его приоткрытый рот и проведя языком по губам юноши, Себастьян почувствовал, что они начали быстро теплеть, и это заставило его действовать смелее. Нежно целуя и слегка покусывая мягкие губы, Михаэлис чувствовал, как тепло постепенно распространяется по юношескому телу. Слабые руки приобняли демона, цепляясь за складки одежды; затем, когда дыхание пришло в норму, он неосознанно стал отвечать на поцелуй, после каждого вздоха с всё большей страстью приникая к губам дворецкого, словно желая напиться после долгой жажды. И не удивительно — хрупкое, ослабленное тело изо всех сил пыталось найти в этом поцелуе своё спасение. С каждой секундой Сиэль всё сильнее прижимался к демону, и тот буквально ощущал, как отчаянно и быстро колотится молодое сердечко и как его собственное сердцебиение учащается в такт. И вновь Себастьян не мог разобраться в тех странных чувствах, что он испытывал. Сжимая в своих объятиях хрупкое, немного дрожащее тело, с упоением целуя мягкие, податливые губы и чувствуя, с какой страстью, пусть и неосознанно, юноша отвечает на этот поцелуй, дворецкий испытывал доселе практически неизвестные ему желания. Теперь к свойственному всем демонам собственническому чувству добавилось что-то совершенно новое. Михаэлису хотелось не просто завладеть всем вниманием и всеми помыслами его господина, не просто стать единственным, кому парень будет доверять — хотелось оправдать это доверие, стать тем, кто может защитить, помочь, уберечь его от всего плохого, что может случиться, от всей существующей в мире несправедливости и безжалостности. Хотелось навсегда остаться рядом с этим удивительным, необыкновенным юношей, оградив от жестокой реальности и заставив понять: лишь в его объятиях парень в безопасности, лишь в его словах можно услышать правду, лишь в его действиях следует искать поддержку. Демону хотелось стать для своего господина единственным близким, чтобы больше никто, кроме самого Себастьяна, не знал, с каким непоколебимым упорством этот юноша добивается поставленных целей, с каким заслуживающим восхищения достоинством может вести себя... и каким прекрасным может быть в пылу неосознаваемой страсти... С трудом отстранившись от юношеских губ, чтобы увидеть результат, Михаэлис почувствовал, что у него просто камень с души упал. Его ожидания оправдались: глаза ненадолго пришедшего в себя графа уже не были белыми и приобрели прежний голубой оттенок. Единственный взгляд, пойманный дворецким до того, как веки юноши вновь сомкнулись, был расфокусированным и затуманенным, и демону на мгновение показалось, что виной этому не перенесённое воздействие тёмной магии, а та необъяснимая и неожиданная страсть, овладевшая ими на несколько минут. И от этого странного ощущения в груди слуги проснулась какая-то щемящая тоска, непонятно почему болезненно-приятная и вызывающая улыбку. Сиэль вновь погрузился в бессознательное состояние, но бояться больше было нечего: по его глубокому дыханию и ровному сердцебиению демон понял, что опасность миновала. Взглядом потушив чаны с адским пламенем, необходимость в котором закончилась, Себастьян перенёс своего господина в спальню и, переодев его в ночную сорочку, уложил в постель. Сидя на кровати рядом с юношей, дворецкий на мгновение бросил взгляд за окно и увидел, как вдалеке, у самого горизонта, мерцают огненные всполохи — это горело болото в мёртвом лесу. Зоркие глаза демона различили на фоне чёрного неба четыре озаряемых алыми бликами драконьих силуэта. Михаэлис прекрасно знал, каков нрав драконов — они не прощают тех, кто осмелиться посягнуть на жизнь членов их семьи, и по-своему мстят за них. А юный граф, несомненно, в какой-то мере стал частью этой драконьей семьи, за что слуга мысленно поблагодарил провидение...

*****

До самого вечера следующего дня Себастьян не отходил от кровати ни на минуту, пристально вглядываясь в лицо неподвижно лежащего парня и пытаясь найти в нём хоть какой-то признак того, что он пришёл в себя. Демон знал, что ослабленный организм из бессознательного состояния плавно перешёл в состояние оздоровительного сна — и всё же не мог даже встать с кровати. Не мог и не желал. С волнением ожидавший пробуждения юноши мужчина не сдвинулся бы с места, даже если бы небо обрушилось на землю. Когда солнце скрылось за горизонтом, и спальня вновь погрузилась в синий полумрак, ожиданию Михаэлиса пришёл конец. Юноша вздохнул резче и глубже, приходя в себя. Под тонкими веками задвигались глаза, но Сиэль так и не открыл их; сухие губы с трудом зашевелились. — Себастьян... ты здесь?.. — голос графа был очень тихим и немного дрожащим. Но, услышав его, дворецкий всё равно вздрогнул и наконец, за долгое время абсолютно неподвижного сидения, зашевелился, пересаживаясь на несколько сантиметров ближе и чуть склоняясь к парню. Почувствовав движение рядом с собой, юноша замолчал и по-прежнему не открывал глаза. Но демон увидел, как на пару сантиметров приподнялась кисть правой руки, лежащей поверх одеяла и находящейся ближе к слуге, и тонкие пальцы, чуть дрожа, потянулись к нему. Было в этом жесте что-то трогательное и беспомощное, что заставило Михаэлиса сию же секунду подсунуть под юношескую ладонь свою руку, сверху накрывая другой и несильно сжимая хрупкую кисть. — Мой господин, я буду рядом с вами всегда...

***** ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ *****