Club "Midnight dancer"

      Дженсен Эклз замолчал на полуслове – бумбокс пискнул, стрекотнул и заморгал огоньком паузы, прерывая «Runnin» резко и внезапно. Эндимион чертыхнулся и прикрыл глаза, опуская руки с мягкой кожаной плетью вдоль тела. Кончики тонких язычков с несколькими узелками на каждом мазнули по бедру и опали грустно и устало. Кавер на Адама Ламберта определённо не хотел подчиняться танцору ни в исполнении, ни в танце. Инкуб капризничал. Эндимион раздражался.       Третий час репетиции подходил к концу. Небольшой актовый зал клуба с полукруглой свободной сценой и хорошей звукоизоляцией, обеспечивающий возможность тренировки под полную силу стереосистемы, приютил Энда с девяти утра и расположил к тому, чтобы провести сегодняшний выходной день в ударном труде.       До самого звонка Серенити, которая обещала подъехать к часу и отправиться с танцором в студию для очередного занятия.       Эндимион подошёл к бумбоксу и выжидающе посмотрел на вреднющий аппарат.       — Вот натравлю на тебя Зоя, посмотрим кто кого, — буркнул танцор, нажимая кнопку воспроизведения и расправляя плечи под начальные аккорды бьющейся тревожным сердцебиением мелодии. Порывистый тревожный ритм заставлял прогибаться навстречу ему всем телом, закрыть глаза и отдаться на произвол размеренных битов, следуя за ними плечами и раскинутыми руками. Танцор понимал, что эта композиция, хоть и не являлось самой удобной для приручения, но определённо соответствовала тому, что происходило в душе Эндимиона сейчас и долгое время до.       Хотелось не оттанцовывать полагающееся, выверенное по счёту и размеру, а просто довериться бьющей в виски мелодии и ломать свою душу и свою тело в совершенной импровизации.       На пару мгновений Эндимиону подумалось даже, что Алмаз и в самом деле умел предугадывать настроение своих танцоров. Потому что треки, которые арт-директор предлагал для каждого из них, были предельно индивидуальны и подобраны так чётко, что становилось страшно. Даже те, которые, казалось бы, не подходили ни под каким соусом, как, например, Имперский Марш в даб-степ обработке, всученный Джедайту. Светловолосый парень сначала охренел от предложения попробовать под эту композицию изобразить хоть что-то, но потом, после очередной размолвки с Рей, так разошёлся на сцене, выламывая руки под электронный импульсы и скручиваясь в такие замысловатые позы, наполненные агрессивным эротизмом, что даже Кунс предложил от греха подальше сдаться Империи.       Наверное, именно поэтому закидоны Алмаза терпелись всеми и принимались как само собой разумеющееся. Как бы совладелец клуба ни старался показать себя заинтересованным только в техническом и исполнении и лицевой стороне заведения, не обращая внимание на душевные перипетии своего «материала для работы», очень часто Алмаз давал именно ту, так необходимую психологическую разрядку во время танца. Может быть, неосознанно, может быть, заботясь именно об этой самой технической стороне и желая получить совершенные постановки – подробности и мотивы были совершенно неважны. Алмаз не строил из себя психолога и лекаря, но способен был сделать необходимую инъекцию и именно в тот момент, когда она нужна была больше всего.       Эндимион усмехнулся и вскинул руку с плёткой, очерчивая над головой круг, резко выбрасывая ладонь вверх и так же резко опуская вниз. Инкуб требовал абсолютной отдачи, и перспектива недодать эротизма маячила слишком открыто. Да ещё и знание о том, что Алмаз обязательно вытащит на сцену адскую пиротехнику, прибавляло радости – попасть задницей в разгорающийся искрами факел Эндимиону не хотелось. Поэтому он ещё с утра отмерил расстояние, на которое ему можно было уходить назад с учётом размера основной сцены клуба и подтанцовки, и всеми силами старался не переступать мысленную черту. Получалось через раз – захвативший в свой круговорот танец сметал все воображаемые преграды и требовал выкладки по полной. На ограниченном пространстве это сделать было трудно.       Но упрямство Эндимиона могло сравниться с вредностью бумбокса, вновь икнувшего и замолчавшего.       ― Да ёбаный ты свет, ― сквозь зубы ругнулся танцор и переборол желание врезать кулаком по своенравному проигрывателю. В глубинах машинки что-то заурчало, пиликнуло и смолкло, предоставляя Эндимиону выбор – вновь попытаться поставить трек на повтор, или плюнуть и оттанцовывать в тишине.       Правда, был ещё второй переносной аудиоцентр, но пару месяцев назад его к себе в кабинет забрал Алмаз, которому позарез оказался нужен объемный звук. Колонок от компьютера арт-директору на хватило, и он решил воспользоваться громоздким MP3-проигрывателем, славившимся более покладистым характером, чем маленький аккуратный бумбокс, напоминающий формой летающую тарелку с тремя синими экранами под кнопками. Хоук предложил поступить легче и врубить аудиосистему клуба, чтобы уж наверняка пробрало, но Алмаз только скривился на остроумное замечание и утащил плеер в свои пенаты, оставляя парням для репетиций несносное серое компьютеризированное чудовище, которое принимало не каждую флешку и отказывалось воспроизводить не нравящиеся ему на вкус диски.       Задумчиво взглянув на своенравный проигрыватель, Эндимион хмыкнул, показал ему язык и развернулся к выходу из зала. Чтобы получить удовольствие от тренировки и оттанцевать хотя бы вполовину так, как нужно, а не так, как придётся, необходима была тяжёлая артиллерия, поэтому Алмазу предстояло вернуть нечестно нажитое.       Клуб спал. Под потолком едва слышно жужжали кондиционеры, разгоняя оставшиеся с ночи запахи и вбирая в себя истончившиеся до невидимости ароматы парфюма вспотевших и возбудившихся дамочек. Плотные жалюзи на окнах не пропускали дневной свет, позволяя танцполу и сцене отдохнуть от блеска и сияния выключенных диско-установок. Стойка сиротливо блестела хромированным ободком, рассеивая серебристые искры по зеркальной стене за собой, оплетая стеллаж из прозрачного прочного пластика туманным маревом света.       Эндимиону нравилось это состояние клуба – сказочно-сонное, притихшее, словно бы не подозревающее о том, что будет здесь твориться, когда часы пробьют девять вечера, и полностью стёршее всё, что происходило до шести утра. Этакий Элизиум, наполненный тенями, отблесками и едва различимыми звуками, замерший и пустой, погружённый в дремоту послеоргазменного удовольствия. Предвкушающий будущее безумие, к которому невозможно привыкнуть и которое взрывает негу бездействия огненным шквалом. Помпеи на вечно полыхающем Везувии, но не обречённые, а хранимые яростным пламенем, накатывающим волнами и укрепляющим купол защиты, подаренный им же.       Да, Эндимион любил дневной клуб, который был предельно знаком и изучен, который пах так по-домашнему притягательно, отдаваясь в ушах скрипом подошв по заливному полу и стуком каблуков о деревянные перемычки гримёрок. Любил приходить сюда уже после закрытия и чувствовать собственническое удовлетворение, даримое ощущением принадлежности к чему-то огромному и надежному. Чему-то, что прикрывает спину и вселяет уверенность в том, что чувство части этого чего-то не иллюзорно.       Эндимион практически не помнил свою погибшую семью, не мог назвать никого из своей юности семьёй, но клуб позволил ему восполнить нехватку ощущения семьи. И ощущение это не было фальшивым и не исчезало с открытиями дверей, как пропадала тишина, сменяемая гомоном и шелестом.       Эти стены были надёжны и Эндимион верил в их надёжность.       В кармане завибрировало и танцор поспешил выхватить телефон из брюк, решив, что это Серенити даёт о себе знать. Но сигнал означал лишь пришедшее сообщение от оператора, который оповещал о возможных перебоях в работе сети. Энд хмыкнул, стёр SMS и сунул Docomo обратно в карман.       Почему-то улыбаться при мысли о Серенити всё ещё хотелось.       С момента неловкой попытки Эндимиона понять, что на самом деле происходит между ним и девушкой, прошло две недели. Блондинка выполнила своё обещание и вычеркнула несколько неловких и холодных минут из своей памяти, не возвращаясь к ним и действительно продолжая вести себя так, словно ничего и не было. Так же приезжала к нему на занятия, улыбалась, дурачилась, висла на шее и искала поддержки в руках. Но теперь Эндимион контролировал каждое своё движение, не разрешая себе даже предположить, что скрывало то или иное действие Серенити. Двусмысленности хватало, но Энду не хотелось обжигаться повторно. Он не чувствовал какой-то особой тяжёлой горечи из-за своей ошибки, но неприятное ощущение то ли неправильности, то ли собственной глупости, всё ещё жило внутри. И удерживать себя на расстоянии вытянутой руки от девушки давалось непросто. Только вот теперь Энд не позволял мыслям складываться одна к другой, и не проводил логических цепочек от того, что Серенити желает, к тому, почему она это делает. Он просто играл по её правилам, стискивая зубы и осаждая себя. Потребность в этой девушке не пропала с приказом держать себя в руках и не нарушать данное обещание.       Впрочем, свои действия Эндимион тоже не обдумывал, потому что боялся сорваться и всё-таки повторить попытку выяснить истинное отношение Серенити к нему. Провокационные намёки и улыбки продолжали сыпаться на его голову, но танцор решил относиться к ним как к неизбежной издержке занятий. В конце концов, менеджеры торговых залов тоже подмигивают, улыбаются и трогают кончиками пальцев своих потенциальных клиентов. Так почему же он не может позволить себе панибратство по отношению к своей ученице.       И только ученице.       Слова о неравности и несоответствии Эндимиона кругу Серенити засели слишком глубоко. Эндимион хотел бы понять, что они задели в нём, но только вот понимание это никак не шло. И Энд был ему благодарен – слишком уж это замечание было правдивым. А на правду Эндимион обижаться не любил.       Да, он не её круга. Не того полёта и статуса. Не был и не будет, так что же тут ломать комедию с попыткой соответствовать и стать не тем, кем является? Придумать себе прошлое, более радужное и наполненное любовью для того, чтобы замазать им то, что было на самом деле? Вообразить, что было всё – и родители, и престижная школа, и хорошее дорогое образование? Стереть под фальшивыми воспоминаниями холод одиночества и грязь улиц, ночные разборки и попытки сбежать из опостылевшего приюта? Многочисленные драки и возвращения в ненавистные стены под конвоем недовольного и кривящего рожу полицейского, которого оторвали от созерцания пустой ночной трассы и заставили сопроводить маленького оборванца? И всю ту ожесточённую жажду вырваться, уйти, получить нечто большее, кроме койки в общей комнате и затрещины на завтрак, тоже спрятать за красивой ложью о безмятежной и полной любви жизни?       Да, он не её круга. И не войдёт в её круг хотя бы потому, что ему неплохо в своём – отвоёванном, выдранном, полученном не просто так, а вопреки всему. И соприкоснувшемся с её только по её же капризу.       Нет, у Эндимиона не было обиды. Вот ещё – обижаться на девчонку, скомкавшую его привычный ход жизни словно тонкую салфетку. Внутри него сидел злой смех над самим собой. Смех, который не стихал ни на мгновение, вызываемый новыми и новыми мыслями о златовласой девушке, ворвавшейся в его круг бесцеремонно и внезапно. И к сожалению, избавиться от неё танцор не мог. Даже если бы захотел.       Наверное, если бы Эндимион верил в любовь, то признался бы, что это она и есть – совершенно неуместная и обречённая быть только с ним, возвращаться с появлением небесно-голубого взора и уходить, оставив после себя на кофейном столике шесть тысяч йен.       Впрочем, лирикой Энд тоже не страдал, поэтому просто принимал Серенити как нечаянное, мимолётное, и не способное стать его, счастье.       Ещё одна веха, за которой последует другая – всего лишь…       Дверь в кабинет Алмаза оказалась не заперта, и танцор толкнул её, не утруждая себя стуком и разумно полагая, что арт-директора нет на месте, как и должно было быть в столь ранний нерабочий час.       Сапфир вздрогнул, резко обернулся на звук открываемой двери, встретился взглядом с Эндимионом и отпрянул от Алмаза, который устроился между его разведённых коленей, проехав задницей по столу и запахивая полустянутую с плеч рубашку. Отчаянно заалевшие скулы и припухшие от поцелуев губы скрыть не удалось.       ― Эндимион! ― арт-директор вспыхнул, выпуская Сапфира из объятий и попытался привести в порядок собственную одежду. Расстёгнутый ремень брюк и задранная футболка не поддавались трясущимся ладоням и блондин вцепился в ткань до треска, стараясь то ли спрятать отчётливо видимый стояк, то ли сделать хоть что-то, чтобы отвлечь танцора от насмешливого созерцания застигнутой врасплох парочки.       ― Господи, ну как школьники, честное слово, ― Эндимион закатил глаза и прошёл внутрь кабинета, оглядываясь и ища аудиоцентр. ― Двери закрывайте, хотя бы, что ли.       ― Мы… эм… ― Алмаз взмахнул руками, пытаясь пригладить встрёпанные волосы и бросил гневный взгляд на Сапфира, тихо ржущего в кулак и похоже, отошедшего от нечаянного испуга. Парень только фыркнул и развёл руками, явно давая понять, что смущаться не намерен и оправдываться не обязан. ― Мы…       ― Давай, ещё скажи, что это не то, о чём я думаю, ― насмешливо отозвался Энд, убирая с проигрывателя, примостившегося на нижней полке открытого стеллажа из светлого дуба, стопку компакт-дисков. ― И что всему клубу массово мерещится.       ― То есть, всему клубу? ― ошарашенно выдохнул Алмаз, замирая на месте и так и не заправив футболку под застёгнутый на одну кнопку ремень.       ― Объясни ему, пожалуйста, что значит палиться и как лучше скрывать следы того, что уже все углы в здании вами давно обтраханы, ― обратился Эндимион к Сапфиру, игнорируя пытающегося что-то сказать Алмаза. Затем невозмутимо подхватил аудиоцентр в руки и вышел из кабинета, подмигнув на прощание ржущему стриптизёру, развалившемуся на столе, с которого так и не слез, и даже не глядя на хлопающего ресницами арт-директора.       ― Конспираторы хреновы, ― усмехнулся Эндимион, подпинывая дверь ногой и закрывая её за своей спиной. ― Нашли что и от кого прятать.       Эндимион беззлобно рассмеялся и мотнул упавшей на глаза иссиня-чёрной чёлкой, вспоминая давнишний разговор с парнями, в котором Зой предлагал сделать ставки на тот день, когда же Алмазу и Сапфиру надоест притворятся натуралами и они, в конце-то концов, сделают каминг-аут. Хотя наблюдать за арт-директором и подыгрывающим ему Сапфиром, которому на самом деле было ровным счётом плевать на мнение окружающих и скрываться он не собирался в принципе, было презабавно.       Телефон в кармане завибрировал сильно и продолжительно и Эндимион, усмехаясь про себя и делая мысленную заметку насчёт оповещения друзей о том, что пари по палеву сладкой парочки он-таки выиграл, полез в карман, готовясь при ответе на звонок услышать уже ставший близким голос.       ― Здравствуй, Эндимион. Давно не виделись.       Танцор замер посередине коридора, прижав трубку к уху и стараясь понять, почему же он не взглянул на номер входящего звонка. И осознать – кажется ему или нет, и мог ли он ошибиться. Но голос, вновь зазвучавший в трубке, был слишком знакомым и отрезал все сомнения разом – не мог.       ― Говорят, ты занимаешься обучением танцам. Я был удивлён этой новости.       ― Как ты нашёл меня? ― Эндимион попытался сглотнуть, но комок, крепко вставший поперёк горла, перекрыл не только воздух, но и способность говорить без надрывного сипа, прорвавшегося в голос единым выдохом.       ― Разве это важно? ― бархатистый смех разлился в динамике, и Энд вздрогнул, слишком отчётливо представляя губы, которым он принадлежал. ― Совсем неважно, мне кажется. Я звоню не для того, чтобы поиграть с тобой в шарады.       ― Для чего тогда? ― бумбокс в руке показался чертовски тяжёлым, но танцор только сильнее сжал пальцы на ручке, стараясь не выпустить аудиоцентр из ладони.       ― Для того, чтобы попросить тебя о небольшом одолжении, ― теплота в мягком глубоком баритоне прокралась уже намного дальше горла – Эндимион чувствовал её под ключицами.       ― О каком одолжении? С чего ты решил, что я выполню твою просьбу? ― танцор дёрнул плечами, стараясь скинуть с них практически реально ощутимый кокон, сплетаемый голосом в трубке. Голосом своего прошлого.       ― Может быть с того, что я умею быть убедительным? ― новых тихий смех прокрался ниже ключиц. Эндимион плотно сжал зубы, как будто пытаясь ухватиться за кончик этого смеха и выдрать его из себя, и упрямо мотнул головой.       ― Что бы тебе ни было нужно – меня оно не касается.       ― О, ещё как касается, Эндимион, ― торжественные нотки оглушили бархатными переливами. ― Касается так, как не касается никого другого. И только ты можешь выполнить мою просьбу.       ― Я же сказал… ― танцор прикрыл глаза, сопротивляясь обволакивающему теплу и выдохнул сквозь сжатые зубы.       ― Будь добр, разреши мне закончить, ― мягкость приобрела оттенок стали и Эндимион снова вздрогнул. Слишком знакомо. ― Я всего лишь хочу попросить тебя о небольшой поездке к старому железнодорожному мосту за складами на пустыре. Только лишь об одной поездке. Вместе со своей ученицей.       Эндимион почувствовал, как комок в горле превращается в кусок льда, пробивающего гортань невыносимо острым жалом и не разрешающего даже выдохнуть в ответ.       ― Сегодня после ваших занятия, ― продолжил ласковый баритон. ― Где-нибудь около девяти вечера. Это ведь совсем нетрудно, правда? Просто привези её туда. Это совсем небольшая просьба. Ты ведь выполнишь её? В знак нашей старой дружбы. Я буду ждать.       Эндимион услышал стук собственного пульса, рвущегося в висках с такой силой, что заглушал все другие звуки. Кроме дробных коротких гудков отбоя в трубке и остывающего бархатистого смеха, проскользнувшего в уголок сердца, который был заперт очень и очень давно. И только тогда, когда звонкий девичий голос, раздавшийся от дверей клуба пронёсся по залу, заставляя вздрогнуть и разжать руку с бумбоксом, отпуская проигрыватель на пол, Эндимион понял, что вновь может сделать короткий резкий вдох.       ― А вот и я! Прости, что без звонка. Ну, едем?