Вожатый

Не так давно в моей жизни появилась одна вещь. Я даже дал ей имя – Система. Она не приходит просто так, конечно, она всегда имеет конкретную цель. Цель Системы достаточно странная – она хочет доказать, что ее не существует. Отрицает собственное существование. Но для начала ей нужно обратить на себя внимание. Эта сучка очень любит внимание к своей персоне, и у нее, на самом деле, хорошо получается это внимание привлекать. Система идет и идет своим чередом, идет настолько четко, что только дурак не заметит ее. Но я не дурак. Когда я заметил ее, все события жизни, казалось, выстроились в четкую цепочку. После этого любой человек начнет отслеживать Систему, он просто не может этого не делать. И вот тогда все идет наперекосяк. Система становится Хаосом, при этом оставаясь Системой. Она начинает рвать все созданные ей самой нити. А вскоре наступает следующая стадия – скрепление цепочек. Поддаваясь инстинктам, человек пытается скрепить нити событий путем еще большего их разрушения. Но Система знает все возможные пути, и никогда не останавливается. Могу привести пример. Раньше, когда мы с Джерардом вроде бы ссорились, он первым просил прощения. Вначале это было само собой разумеющееся явление, а потом начало становиться цикличным. Это не то чтобы удивляло меня, я просто привык. И вот тогда, когда я привык, все изменилось. Сейчас, когда мы поссорились сильнее, чем когда-либо, он не стал извиняться передо мной через несколько минут. Он не извинился передо мной даже через несколько часов. И даже на следующий день отношения между нами оставались крайне напряженными. Я, наверное, уже начал скучать по нему, хотя он и был близко. Просто он как будто уже был не тем Джерардом. Не тем, которого я люблю. Он показал свое второе лицо, и оно было схоже с лицами всех остальных вожатых. Он мог и врать, мог говорить это просто чтобы успокоить меня, чтобы убедить меня, но я увидел эту часть Джерарда так или иначе, и она мне не понравилась. До конца смены остается совсем мало времени, и до этого мой Джерард должен вернуться, а я должен убедить его уехать вместе со мной. Но, думаю, если бы он и извинился, я бы простил его не сразу. Во-первых, мне просто нравится, когда он передо мной извиняется. А во-вторых, взять и забыть все вещи, которые он мне сказал, совсем нелегко. Главное не сдохни от передоза! И это фраза еще долго отдавалась в голове вместе с тяжелыми ударами сердца. Джерард мог сказать это в порыве злости, но ему больше не на кого было злиться, кроме как на самого себя. Я не сделал ровным счетом ничего. Я не понимал его? Верно, и никогда не пойму. Я не пойму, как можно закрывать глаза на убийства, на пропажи, и оставаться в таком опасном месте как ни в чем не бывало. Я был почти на все сто уверен, что эта смена будет последней в истории лагеря, но именно Джерард заставил меня усомниться в этом. И я вряд ли простил бы это так быстро. Весь оставшийся вечер моего неудавшегося Дня Свободы я провел в палатке, а когда вечером туда пришел Джерард, он делал вид, что меня не существует. Больше всего на свете я ненавижу, когда меня игнорируют. Но сейчас все было даже хуже – я не чувствовал ни капли своей вины в этом. Меня игнорировали просто ни за что. Хотя я и не пытался привлечь к себе внимание, думаю, я сам неосознанно игнорировал Джерарда. В чем я уверен на все сто – я никогда не заговорю с ним первым, как бы я ни скучал по его обществу. Он может игнорировать мое присутствие и рисовать в своем альбоме хоть до усрачки, а я просто буду вести себя так, как должен. Наверное, он действительно ничего не чувствует ко мне, раз так легко отказался от меня и даже не вспомнил, что я – еще одна причина уехать из этого лагеря. Он буквально мне в лицо прокричал: «У меня нет ни единой причины уезжать отсюда», хотя прямо в это мгновение разговаривал с этой причиной. Или, может, я просто слишком много о себе думаю. Если раньше мне не нужно было внимание со стороны кого-либо, тем более со стороны Уэя, то теперь, когда я получил небольшую дозу, мне хочется все больше и больше. Но не все желания выполнимы. Джерард даже не пожелал мне спокойной ночи, не поцеловал перед сном, как делал всегда, да я и не ждал этого. Даже те времена, когда я вроде бы ненавидел его, не были такими тяжелыми. Он даже не вздрогнул, когда с улицы послышался жуткий вой. Тот вой, который в последнее время слышен ночью все чаще. Который вписывается в шум ветра, как нитка в иголку, и от этого становится еще более жутким. Я бы никогда в своей жизни не остался рядом с таким чудищем еще на месяц, никогда, сколько бы денег ни предложили, и сколько бы контрактов ни было подписано. Поэтому пол ночи я трепетал от страха в одиночестве, и со мной в палатке был только человек, который когда-то был моим Джерардом. На самом деле, я пока не боялся и не паниковал. Во мне вдруг проснулся не свойственный мне оптимизм, и я упорно верил, что мне удастся переубедить Джерарда, и что нам все-таки не придется расставаться. Я пытался вести себя как терпеливый взрослый, чей ребенок вдруг начал капризничать, который думал: «Ничего страшного, поноет и забудет». А может быть, я не паниковал просто потому, что еще не успел полностью понять, что произошло. Недостаточно глубоко вник в суть ситуации. Как когда, например, случается авария, люди не сразу понимают, что произошло. Не начинают лить реки слез, не истерят, а ведут себя вполне спокойно, сдержанно, но как будто они под гипнозом. Хотя потом авария имеет большие и серьезные последствия. Вот и сейчас я не понимал, что происходит со мной и с моими странными чувствами и поведением. На следующее утро меня никто не разбудил, и, судя по тому, что палатка была освещена яркими солнечными лучами, было уже не раннее утро. Я даже был рад, что наконец-то смог выспаться, хотя в душе закралась обида из-за того, что Джерард продолжает меня игнорировать. Тогда я попытался убедить себя, что, честно, не ждал нашего примирения следующим же утром. И убеждать свой внутренний голос у меня получалось плохо. Раз уж я проспал, идти куда-либо не было совершенно никакого смысла. Это просто-напросто будет выглядеть странно, если я буду бегать по лагерю и искать всех детей и вожатых. Конечно, обида тоже сыграла здесь свою роль, поэтому я остался в своей палатке, где тоже было совсем не плохо. В общем, как будто вернулся в самое начало смены, когда я успешно игнорировал все лагерные развлечения и заморочки. Когда я старательно протер глаза и несколько раз моргнул, контуры перед глазами стали вырисовываться в более четкие фигуры. По-хорошему, сейчас надо было бы сходить и умыться, но если я вдруг наткнусь на кучку детей во главе с вожатым, с любым вожатым, мне вряд ли удастся отделаться от их напора. Любой из них точно отправит меня в свою команду, к Джерарду, а сейчас я хочу видеть его меньше всех на свете. Я обводил палатку взглядом, пытаясь найти что-нибудь, что может разнообразить мое времяпрепровождение здесь. Альбом Джерарда лежал посреди матраса, как будто специально, чтобы я взял его. Может, он решил оставить мне послание? Решил общаться письмами? Постеснялся извиниться лично? Или просто забыл убрать блокнот и оставил его на виду? Обо всем этом я думал, когда листал рисунки, которые, казалось, выучил наизусть. Запомнил, в каком порядке они идут друг за другом, на каком рисунке что изображено, чем выполнена работа, едва ли не выучил каждую дату, которая была подписана в углу листа. Но вновь и вновь, когда я в очередной раз листал альбом и рассматривал рисунки Джерарда, на последних страничках появлялись новые наброски и даже полноценные работы. На самой последней из уже сделанных работ был изображен я. Я не сильно удивился такой находке, хотя вначале даже не сразу понял, кто изображен на этом портрете. Я как будто смотрел в зеркало, хотя отражение в нем немного изменилось с тех пор, как я последний раз смотрел в настоящее. -Ты что, рисуешь меня? -Нет, с чего ты решил? -Ну, ты так пристально смотришь… -Ты же говоришь, поэтому я и смотрю, - оправдывался Джерард, но по его едва сдерживаемой улыбке можно было определить, что он врал. -А кого ты рисуешь? – спросил я, ухмыльнувшись. -Одного человека. Ты его не знаешь. -Тогда покажи мне рисунок. -Не хочу, отстань, - отмахнулся он, и снова уткнулся глазами в альбом. -Я должен убедиться, что не знаю этого человека, Джи! -Ладно, ладно, ты знаешь этого человека. Доволен? -Насколько хорошо? – продолжал ухмыляться я. -Ну, неплохо… -Автопортрет? -Не-а, я таким не занимаюсь. -Скарлетт? -У меня уже есть ее портрет, ты же знаешь. Теперь я сам не сдержался и рассмеялся, с полной уверенностью заявив: -Мне очень приятно, что ты меня рисуешь. А теперь дай посмотреть. -Нет! Тогда я сам потянулся вперед и попытался заглянуть в альбом, но Джерард тут же дернул руку, и я почти ничего не увидел. Тогда я попробовал рассмотреть рисунок еще раз, но парень остановил меня, ловко вывернувшись и прикоснувшись своими губами к моим. Он вечно делал так. В голове сразу всплыли воспоминания момента из недавнего дня. Вот именно, недавнего. А казалось, что это было так давно. Наверное, потому что дни снова становятся однообразными и идут медленно, становясь похожими на недели по продолжительности. Я листал альбом дальше, и после моего рисунка все листы были пустыми. Никакого послания для меня там не было, кроме рисунков там вообще ничего не было. Наивно было полагать, что он будет засорять альбом чем-то, кроме рисунков. Я еще долго валялся в палатке, перекатываясь с одного бока на другой, пытался навести порядок, чтобы хоть как-то себя развлечь. Я даже успел пожалеть, что не пошел на улицу ко всем, но от любой мысли о том, что я увижу там Джерарда, меня воротило. Одиночество делает из меня угрюмого и печального мыслителя, который размышляет о жизни так, как будто живет уже сотню лет. Думаю, со стороны это может показаться смешным, к тому же с каждым днем я становлюсь размазней еще быстрее, чем я есть уже. Вот, например, сейчас, во время уборки, я нашел ластик и карандаш. Это, на самом деле, было редкое явление в нашей палатке, потому что Джерард бесконечно терял их. Когда рисуешь карандашом на ластике, вначале остаются обычные следы карандашного грифеля, а потом этот след начинает стираться, и сам ластик вместе с ним. Даже сейчас эта хрень напомнила мне мою ситуацию. И, наверное, здесь я был ластиком, который постепенно стирался. А карандашу все равно. С ним ничего не происходит. Я даже рассмеялся оттого, какая хрень лезет в мою голову. Фрэнк, который приехал в лагерь в самый первый день этой смены, никогда бы не стал думать о такой чуши. В тамбуре послышалось шебуршение, звук расстегивающейся молнии. Значит, Джерард уже вернулся. И опять будет вести себя так, будто меня не существует.