Немой

Комната давила неестественной тяжелой тишиной. Не тикали часы, не шумел за стеной вечно живой город, не шелестел сквозняк пыльными занавесками, не трещал рассохшийся паркет. Не было ни часов, ни окна, способного пропускать звук и давать волю расшалившемуся ветерку, ни паркета, только белая плитка и ледяные лампы, безразлично взирающие с потолка. Яркий неестественный свет проникал даже через плотную ткань, ни на секунду не позволяя забыться. Хозяева этой гостеприимной пыточной выключателя не предусмотрели, так что с освещением приходилось мириться. Оказывается, свет может быть страшнее и назойливее полной темноты. Белое может пугать больше, чем черное. Я ворочалась из стороны в сторону, всеми силами пытаясь уснуть. Прекрасное лицо благожелательного незнакомца никак не шло из головы, в подсознание занозой сидела пугающая мысль: за него хоть в огонь. Это походило на страшное наваждение, и я не была уверена, что в следующий раз смогу соврать, глядя в его удивительные манящие глаза. Хоть вой от отчаянья. Только ясно, что это не поможет. Во всем можно было найти и хорошие стороны. Нога совсем не болела, пергидрольный тип спас мне жизнь, и этот факт не стоило упускать из виду. С другой стороны, его заинтересованность Алёшей наводила на неприятные мысли, хорошо, что у меня брат ему тёзка. Даже если полезут проверять, на лжи не подловят. А унизительное бельё можно и потерпеть. Поматросит и отпустит. От этой мысли меня передернуло. Конечно, я не была маленькой девочкой и даже сама затащила в койку незнакомого парня, но перспектива недельку развлекать этого красавчика вызывала ужас. Рядом с ним было так… восторженно. Как в школе, самой первой весной, когда до сумасшествия вскружило голову насыщенным и душным запахом мимозы, стоящей в стеклянной вазе на учительском столе. Тогда я была жутко милой и по уши влюбленной. Даже послала признательную открытку объекту своего обожания – молодому учителю русского и литературы, за что на следующий день получила суровый выговор. Узнал по почерку и отчитал нерадивое дитя, строго объяснив, что о таких вещах даже задумываться неприлично. Было стыдно. Уши горели, а щеки походили на спелую свеклу. Я стояла у стола, комкала подол длинной юбки и упорно смотрела в пол, боясь поднять глаза с предательски выступившими слезинками. Пахло весной и мимозой, а в открытое окно влетал свежий влажный ветер. Воспоминания успокоили и унесли в далёкое прошлое, где я была такой забавной и юной, мечтала стать учительницей и выйти замуж за преподавателя русского языка. Тело не марали татуировки, не портили рабочие шрамы, не терло десну металлическое кольцо пирсинга, а самым стыдным поступком была открытка в форме сердечка с неуклюжим и детским признанием в любви. – Просыпайся, красавица, – прохладные пальцы бережно погладили по щеке, заставляя вынырнуть из дрёмы, – Я хочу тебя прямо сейчас, ты ведь не откажешь? Кошмар и не думал заканчиваться. Та же комната, тот же мужчина, те же прожектора, бьющие прямо в глаза. – Свет, слишком ярко! – я сонно моргала, пытаясь отвести чужую руку, забравшуюся под рубашку. – А я люблю свет, так куда интереснее, – среди сладких интонаций проскользнула откровенная издёвка, – раздевайся и развлеки меня хорошенько. Давай для начала проверим, рабочий ли у тебя ротик… Я решила не сопротивляться. Снести все молча, быть хорошей девочкой, чтобы выйти через неделю из этой ужасной комнаты. И, может быть, поправ гордость, взяв волю в кулак, я бы выполнила все его требования, если бы не эта странная так похожая на любовь тяга. Тело все еще неохотно отзывалось на самые простые команды, но я все же смогла достойно ответить на обольстительную улыбку на идеально выбритом мужском лице, со всей силы двинув кулаком в белые зубы. В глубине души я была уверена, что имею дело с каким-то сверхсозданием, которое шутя увернется, поэтому саднящая боль в кулаке и упавшее от мощного удара тело стали для меня полной неожиданностью. Я на секунду зависла с удивленно приоткрытым ртом, а потом бросилась к двери. Если повезет, слиняю до того, как мужчина оклемается. Створка не открылась ни от моего пинка, ни от грязной матерной тирады, последовавшей за ним. За спиной поднимался пригретый мной блондин. Поняв, что бегство не удалось, я развернулась к мужчине, готовая в любой момент продолжить драку. На его лице не было злобы, только искреннее замешательство. Кровь испачкала белый воротничок и продолжала сочиться из разбитой губы. «Наверное, у него теперь и зубы шатаются» - мстительно подумала я, сжимая кулаки. – Ты меня удивила, – сплюнув кровью на белую плитку, произнес мужчина, – И это не пойдёт тебе на пользу, теперь все будет по-плохому… Мужчина выудил из кармана вещицу, больше всего похожую на пультик, и нажал пару кнопок. Я понимала, что лучшим вариантом было бы броситься на него, оглушить и отыскать ключ, но не могла сдвинуться с места. Пока я боролась с собой, дверь открылась и в помещение вошли двое плечистых мужчин в белых балаклавах, скрывающих лица. По чью душу такой конвой, не стоило и гадать. Я дернулась в сторону, надеясь проскочить мимо вошедших, но они легко перекрыли мне путь, а потом и скрутили, в два движения поставив на колени. - В лабораторию, – коротко бросил мой давешний знакомый. Его холодный голос не сулил мне ничего хорошего. Новая волна паники прокатилась по телу. Страх перед физической болью застлал разум. Я брыкалась и дергалась, беспорядочно награждая своих конвоиров пинками, но так и не смогла вырваться. Мужчины на мои выкрутасы никак не реагировали. Просто тащили вперед, не позволяя освободить руки. От белых, гладко заштукатуренных стен, веяло морозом, квадратные плиты пола холодили босые пятки. Прекратив бесплотные попытки, я поджала ноги, позволив себя нести. Ужас медленно вытеснял из сознания здравые мысли, оставляя только желание жить и болезненную тоску по дому. Экскурсия закончилась в просторной ярко освещенной комнате. Меня свалили на стол, к которому и приковали. В глаза ударил свет, я закрутила головой, и, несмотря на ледяное ложе, тело покрыла испарина. Приборов и аппаратов в этой комнате было не счесть, и единственным знакомым, а заодно и безопасным на вид, оказался рентген. Над ухом тихо и въедливо зажужжало. Сглотнув образовавшийся в горле комок, я повернулась на звук. Мужчины в масках ушли, в помещении остался только ударенный мной красавчик, сейчас с задумчивым видом изучающий быстро вращающийся диск крошечной болгарки. - Думаю, без рук ты будешь сговорчивее, а я получу наконец материал для работы, – перекладывая страшный инструмент в правую руку, задумчиво произнес мужчина, – Или стоит отпилить ноги? Что-то подсказывало: не шутит, не запугивает, действительно сделает. Зубы мелко и дробно застучали, колени затряслись. Не надо, пожалуйста, не хочу! - Молчишь и плачешь. Не плачь, больно будет только вначале, а потом потеряешь сознание, – он заботливо завел мне за ухо выбившуюся прядь и, низко склонившись, поцеловал в губы. Я дернула головой, пытаясь отделаться от мерзкого солёного вкуса. Действительно плачу, все лицо в слезах. - Не надо… - слова из себя приходилось вырывать клещами, язык от ужаса не ворочался, и получались только слабые хрипы, – Я больше не буду, я сделаю все, что скажете! Жужжание медленно стихло. Я часто дышала, радуясь такой простой и естественной способности. Колодки щелкнули и раскрылись, возвращая мне свободу. Мучитель уже отложил свою пыточную игрушку и теперь выжидательно смотрел на меня: - На колени, пока я снова не передумал. Вспомнилось хрупкое тело мотылька, раздавленное моим сапогом. Я точно так же танцевала в поисках света, а угодила во тьму, только вот наступят на меня не из жалости. Раздавят, насладятся тихим хрустом хрупкого панциря и спокойно пойдут дальше. Трясясь от озноба, я соскользнула со стола и, не поднимая взгляд, уперлась голыми коленями в холодный пол. В стыках ослепительно белой плитки бурела чья-то неотмытая кровь. Темная потрескавшаяся корочка покрывала и ножки стола. Халатная небрежность местных вивисекторов в полной мере позволяла почувствовать себя в ловушке. - Умничка, привыкай к своей новой роли, - с издевкой произнес мужчина, расстегивая ширинку.