Немой

Яркий свет уже не вынуждал жмуриться. Он воспринимался как что-то само собой разумеющееся. От омерзительного привкуса во рту к горлу то и дело подкатывал комок. Я лежала на столе и слезящимися глазами смотрела на лампу, ловя себя на странном желании дотянутся до неё рукой. Оборви мои крылья, Это будет не больно. Оборви мои крылья, Прибей их на стену. Я мертва, мне не страшно, Я мертва и спокойна, И рассвета лучи превратят тело в пену.* По лицу, груди, бедрам медленно стекала липкая обесцветившаяся жидкость. Мучитель курил, небрежно путая пальцы в моих растрепанных волосах. Он, словно извиняясь, гладил по голове, но я ощущала только мерзкое копошение на коже. Тошнило. От него и от себя. От бесстыдных стонов и криков, от жалобной мольбы продолжать, не останавливаясь. Меня определенно подменили на беспечную, похотливую и страстно влюбленную девицу легкого поведения. Я просила еще, царапала его спину, срывала одежду, плакала от наслаждения, обещала быть кроткой, послушной девочкой. Сейчас это казалось диким, сумасшедшим бредом, порнографическим сном. Все так, только на моём теле красовались следы от засосов, по моим ногам лениво стекала чужая сперма. Голова кружилась. Прикосновения становились все более грубыми. Меня приподняли за волосы, больно накрутив их на кулак. – Иди помойся, сучка, – почти брезгливо и совершенно безразлично. По коридору я шла сама, низко опустив голову, спрятав глаза. К обнаженному поруганному телу масляно липли чужие взгляды, но я не видела их обладателей, предпочитая изучать плитку под ногами. Конвоиры молча и организованно чеканили шаги до моей комнаты. Когда дверь за их спинами закрылась, я побрела в санузел и, склонившись над туалетом, долго и безуспешно пыталась вызвать не вовремя отступившую тошноту. Промаявшись так минут десять, я просто легла в ванну и начала набирать воду. Глаза слипались от смертельной усталости, теплая вода приятно разморила, она так и звала в свои объятья, обещая последнюю, самую нежную и сладкую ласку. Бороться – это для сильных. Натруженные мышцы, грубые руки и тяжелые ботинки не показатель воли. Я думала, что стала железной, почти титановой, что осилю теперь любую подлянку судьбы. Наивно, внутри я все та же глупая ранимая и слабая девочка. Это не изменишь татуировками, пирсингом и мужской работой. На левом запястье остался глубокий и страшный шрам. Тогда бритва, ведомая трясущейся рукой, почти оборвала мой жизненный путь. А из-за чего? Ответственной старосте третьего курса вся группа сдала деньги, почти сто пятьдесят тысяч рублей, а глупая староста вручила их на хранение своему безупречному возлюбленному, который через день заявил, что не видел никаких денег. Тогда пришлось носить клеймо воровки и возвращать из своего кармана, ровно столько, сколько родители отложили на дальнейшее обучение. Да, зря я бросила институт… Ванна переполнилась, я, вырубаясь, слушала звук плещущей через край воды и чувствовала, как расслабленное тело соскальзывает вниз. Лучше так, чем терпеть унижения и ждать смерти. Самоубийц не берут в рай, а я атеистка… – Эта чёртова кукла чуть не подохла в ванной! – от злого крика, раздавшегося над самым ухом, я внутренне сжалась. А ведь все было так хорошо – теплая вода, вялые мысли… Похоже, мои мучитель не собирался так просто расставаться со своей игрушкой. – Не надо было её трахать, – новый, незнакомый, еще более противный голос, – У нас проект простаивает. Черновой материал сбежал и бродит неизвестно где. Тут такая удача, а ты её переводишь на секс. – Разрежем, успеется еще, а мне надо было подпитаться. Уже месяц в этой дыре сижу. Вы лучше бы Орлова ловили, на него столько ценного металла угрохано, – досадливо возразил первый. Я снова лежала на столе, сквозь веки опять проникал свет прожектора, руки и ноги уже привычно холодили колодки. Вот только фиксаторов теперь прибавилось: обруч перехватил тело под грудью, а еще один давил на голову. Живот и бок щекотало что-то шершавое и маленькое, открыть глаза я не решалась, но создавалось ощущение, что по мне водят кисточкой. – Очухалась, – с издевкой бросил мой недавний любовник, – можешь не притворяться, я вижу. Давай, где твои крики и вопросы? Поняв, что изображать труп больше нет смысла, я открыла глаза, тут же поморщившись от яркого света. Плакать и умолять было бесполезно, это я уже осознала. Мне требовалось сохранить хотя бы немного гордости. Пусть я слабая, пусть трусиха, но унижаться не буду, по крайней мере больше, чем уже унижена. Тут пытали Лешу, если, конечно, диалог двух «докторов» не был плодом моего больного воображения, и меня порежут на куски, остаётся только уповать, что под наркозом. Повернуть голову мешал стальной обруч, так что моего угла обзора хватило только для того, чтобы рассмотреть свою размеченную тонким пунктиром руку. – Не бойся, мы сначала тебя просто измеряем, – дружелюбно сообщил второй мужчина, склонившийся к моему лицу. Красивый, манящий, но других тут, похоже, и не держат. Лживое, лицемерное дружелюбие. Жутко захотелось плюнуть ему в лицо, но не хватило храбрости. С наркозом все же предпочтительней, чем без. Я закрыла глаза и попыталась на что-нибудь отвлечься. Не думать о том, что меня ждет, но все равно плавилась от ужаса. – Какая нам молчунья попалась, даже любопытно, долго ли она продержится, – почти пропел мой насильник, – Хотя предыдущий был даже интереснее. Не плакать, только не заплакать… Я закусила губу и крепко зажмурилась, путаясь сдержать слёзы. Не плакать, не плакать, не плакать… – Мама…– омерзительно тоскливый, жалостливый вой сорвался с трясущихся губ. – Спасите… Грянул раскатистый слаженный смех, больше походящий на воронье карканье. Похоже, я доставила им неописуемое удовольствие.