Я нашел тебя

      ― Заходи в дом, ― голос мужчины был сухим и каким-то сдержанным. Казалось, что он пытался спрятать что-то глубоко в себе, что-то, что не хотел показывать.       Жаннетт, поджимая полные губы и все время поправляя волосы, сделала несколько шагов назад, дабы пропустить меня. Ее платье плотно облегало давно не девичьи формы, подчеркивая все прелести нынешней хирургии.       ― Отец… Извини, я задержался, более такого не повторится, ― проходя мимо Лиринова, ближе прижимаясь к стене, я снял с себя куртку, которую тут же подхватила Жанна и повесила на крючок, и стянул обувь.       Стараясь идти более непринужденно, я свернул в столовую, оставляя «родителей» позади. В помещении горел свет, на столе было много тарелок наполненных всякой едой, но еще нетронутой, скорее даже остывшей. В животе предательски заурчало, напоминая, что за сегодняшний день я ничего толком не съел.       ― Мы ждали тебя, ― подала голос девушка, становясь рядом со мной в дверном проеме и так же, с некой жалостью рассматривая еду. Жаннетт никогда не ест после семи.       ― Именно, но как я погляжу, у тебя были иные занятия, нечто важнее, чем прибытие отца. ― Ни капли эмоций в голосе.       Аристарху Федоровичу было сорок лет. Высокий, подтянутый, с хорошей фигурой. На суровом лице, с высокими скулами и острым носом, располагались серые глаза. Брови, обрамлявшие сенсорные органы, были густыми, под стать его черным волосам, и никто никогда не мог представить что я – его сын. Отчасти я их понимал.       ― Отец, я повторюсь, мне очень жаль, меня задержали, но я уже тут. ― Посмотрев через плечо на взрослого, я попытался улыбнуться.       У нас в семье не были приняты объятия, частые улыбки, какие-то житейские радости, иногда мне кажется, что мой отец – робот, по крайней мере, стал им, после смерти матери.       Когда-то, во времена его службы, папа прибегал домой с охапкой цветов, дарил их матери, хватал нас с ней на руки, целовал, кружил и после убегал снова на работу. Это, наверное, и было счастье. Наверное, это было самое радостное время, самое яркое на моей памяти. А после она умерла… Та ниточка, которая соединяла всех нас, связывала понятие «счастье» с нашей семьей. Она оборвалась. Ее разорвали. Ее просто не стало.       Папа… нет, отец полностью погрузился в работу, абстрагировался от мира, друзей, меня. Добился звания, уважения. Открыл компанию, расширился: фабрики, сотрудничество… Но его уже не было, его не существовало как человека любящего, настоящего, он стал рабом своей печали, своего одиночества, которое он получил по своей вине, которое не хотел делить ни с кем, как и по сей день.       ― Хватит пороть чушь. Я расстроен твоей не пунктуальностью, и объясни мне, пожалуйста, что у тебя с рубашкой, ― держа ткань белого одеяния между кончиками пальцев, старик сморщил нос, ― ты ведь знаешь, пока я не одобрю ту девушку, с которой ты спишь, ее быть не должно. Если у нее в семье люди с психическими расстройствами, как у твоей матери, то есть вероятность предрасположенности, скажи мне, что я не прав? ― глаза стального цвета устремили свой пристальный взгляд на меня, а руки при этом отпустили вещь в свободный полет, ровно до пола.       ― Не смей трогать маму. ― Я оскалился, полностью развернувшись к отцу, ― это ты ее довел до такого. Ты ее оставил одну. Она знала про всех твоих любовниц, знала каждую в лицо. Это все ты разрушил, собственными руками, ты убил ее своей ложью… Никогда не смей трогать маму, ― горько усмехнувшись, я снова посмотрел на отца.       Помрачнев, старик опять плотно сжал челюсть, наступив на белую ткань ногой.       ― Это моя помада на его вещице, ― с нотками сарказма прозвучал голос за спиной, ― ты, наверное, понимаешь, в какой ситуации возможно получить такие отпечаточки, ― эта змея, стоявшая сзади меня, улыбнулась, поравнявшись в итоге со мной. Я тяжело вздохнул, покосившись на блондинку. Она всегда хотела быть в центре внимания отца, даже когда мы ссорились, он старалась привлечь внимание, вешая ему лапшу на уши.       ― Жан, зачем врать именно сейчас? Ты понимаешь, что…       ― … молчать. Ты, ― ткнув пальцем в мою сторону, ― лучше сгинь с глаз моих, а ты, ― показывая на девушку, отец странно усмехнулся, ― если не хочешь быть вышвырнутой из моего дома, последуй примеру Марка.       ― Да почему ты вечно уходишь от темы? Почему ты не хочешь признать своей вины? ― растягивая губы в улыбку, с надрывом проговорил я, ― почему ты не был на ее похоронах? Почему не был на кладбище, где ее положили? Почему ты, затрагивая постоянно эту тему, всегда прерываешь ее в самом начале? Тебе страшно? Трус. Ты жалкий трус. ― Я чувствовал, как меня заносит, как я теряю узды правления над собственным языком. Я осознавал, что могу наговорить большее, но ничего сделать с этим не мог.       ― Как ты разговариваешь с отцом? ― быстрые, отчего-то тяжелые шаги, а после шлепок. Оказалось, ударили меня.       Жанна пискнула, скрывшись снова за моей спиной.       Щеку жгло. Боль пульсировала, а звук от удара слегка оглушил правое ухо.       ― Я не вижу здесь моего отца. Я тут даже человека не могу увидеть. ― В очередной раз усмехнувшись, что начинало упрямо входить в привычку, я как можно скорее двинулся вперед, хватая свою верхнюю одежду и просовывая ступни в туфли.       Открыв дверь, я рванул за ее пределы, со всей силы толкая ее обратно. Я не хотел больше возвращаться в этот дом, к этим людям, к этим вечным ссорам, но я прекрасно понимал, что долго прятаться от отца было невозможно, и когда-нибудь… мне снова придется вернуться сюда, но я не предполагал, что это время настигнет меня так быстро.