Я нашел тебя

      Причин дальше идти в быстром темпе я более не видел. Если мне и придется туда вернуться, то я буду отсрочивать это время как можно дольше, растягивая его до последнего, пока обстоятельства не вынудят явиться с поличным.       Я чувствовал себя гадко.       С одной стороны, я не имел права сыпать соль на старые раны, даже могу признать, что был слишком груб и не тактичен с отцом, но как же тогда я? Был ли это мой открытый эгоизм, или я просто искал себе оправдания, но я не мог понять одного: как же я? Даже не нынешний я, которому должно стукнуть двадцать, а ребенок, каким я был тогда. Ребенок, которому требовалась отцовская забота, просто тепло, какое я искал в чужих людях.       Все индивиды эгоисты, просто существует два типа: эгоисты скрытые и эгоисты открытые. Первый тип – это люди, которые питаются хвалебными песнями в свой адрес, которые делают добро, говоря, что они делают его для других, тогда, когда сами совершают его для самоутверждения, для собственного удовлетворения.       Второй тип – это люди, которые не скрывают своего эгоизма, но не те, что кричат, мол, они самые жуткие эгоисты и бла-бла-бла. Добрый человек никогда не скажет, что он добрый, а плохой никогда не будет кричать, что он есть чистой воды зло – это закон.       Так какой же вид эгоизма я проявляю на данный момент?       Городские часы, стоящие в самом центре города, начали свой неутомимый бой, оповещая всех, что уже половина десятого, но город не желал засыпать. Он упрямился и прятал свои цветные всполохи света в казино, подвалах и окнах домов. Город не желал засыпать. Он скрывал свое ночное пение в клубах, забегаловках и единичных ресторанах. В нем все еще теплилась бодрость, где-то в самых переулках, где молодые парочки, прячась от чужих глаз, отдавались поцелуям. Где под фонарями стояли люди, ловящие транспорт, нередко это были «ночные бабочки», начавшие уже свою работу.       Я шел мимо сотен людей, которым не было до меня дела. Я мог, как мне казалось, запомнить каждого, хотя прекрасно понимал, что завтра ни я, ни они не вспомним лица прохожих, не скажем: «О, я видел его вчера, он был одет в серый пиджак, а рядом с ним шла его жена и двое детей. Двое прекрасных детей…» – нет, такому не бывать.       Я шел, устало шаркая ногами, стараясь особо не смотреть по сторонам, не надеяться, что я смогу запомнить все эти лица, что все они смогут запомнить меня.       «Докатился…» – меня снова настигла апатия. Она укутывала меня своим пледом из тонких нитей, связанных между собой, и от этого, увы, не становилось теплее.       Скоро зима, буквально еще месяц, и люди начнут задумываться о подарках близким, будут спешить домой еще быстрее, ведь темнеть начнет раньше. Улицы ночного города опустеют, не всем так уж и хочется гулять в минус двадцать, просыпаться будет сложнее, а заставлять себя идти куда-то тем более. Мы скоро все отдадимся праздничному настроению, эффекту сказки и вере в то, что желания обязательно сбудутся, если не сегодня, то завтра, а если не завтра, то потом.       Дети, обмазанные разными шоколадками, посыпанные крошками карамели будут ждать подарков под елкой, веря, что это сделал добрый дедушка Дед Мороз, который пришел в их дом, в то время как они побежали смотреть фейерверк. И как они будут разочарованы, когда узнают, что его нет. Хотя, когда вырастут, они так же поступят со своими детьми, вселяя им веру в нечто невероятное, ведь перестать верить легче, чем всем сердцем надеяться на чудо.       Мы все, некогда маленькими, думали, что мы способны изменить мир. Что мы способны вылечить всех кошек и собак, найти им дом, открыв приюты, что для каждого ребенка можно найти семью, что для счастья хватит и горстки шоколадок на Новый Год, да подарок под пушистой елкой. Но… когда ты вырастаешь, это все теряется, ты смотришь на мир с роста взрослого человека, ты – взрослый человек, и почему-то надо прекращать верить. Взрослый и чудо – становятся несовместимыми понятиями. Никто больше не верит в чудо, ведь это не практично, и когда мы посмотрим на наших детей, мы захотим сохранить их веру, их счастье для которого хватит и горстки шоколадок на Новый Год.       Мою веру перестали хранить, мне сказали, что я уже большой мальчик. Мне сказали, что верить – бессмысленно, я все равно ничего не добьюсь, надеясь на какое-то чудо, веря в какого-то Бога, думая, что мама в раю. Я могу сделать что-то приземленное, что-то, на что способны все, а не только я. Индивидуальностью стала лишь понятие внешности.       Гении вымерли. Герои убиты. Кто сказал, что добро восторжествовало?       «О чем я думаю? Кретин!» – пытаясь прийти в себя, я оглянулся по сторонам, понимая, что мне осталось буквально пару минут, и я буду уже у Лекса.       В его доме всегда тепло.       Поспешно двигаясь вперед, я вытащил руки из карманов, потирая их друг о друга. Шарф, который все еще был на моей шее, я перетянул сильнее, утыкаясь в него носом, ловя при этом нотки еще оставшегося запаха приближающегося праздника и сигарет.       Подойдя к воротам чужых хором, я нажал на звонок, дожидаясь, когда кто-нибудь подойдет к двери.       – Кто? – раздался веселый голос моего друга по ту стороны домофона.       – Угадай, – хмуро буркнул я, переступая с ноги на ногу.       Холодало.       – Марк? Солнышко, ты что так поздно? – проворковали мне с другой стороны.       – А ты впусти и я все расскажу, – шмыгнув носом, я не успел даже возмутиться, как дверь перед носом открылась, а из-за нее показался лохматый Леси, в одних домашних штанах и тапочках. Он широко улыбался, совершенно не ежась от холода улиц. Какой это раз, когда я вот так прихожу к нему? Наверное, двухсотый. – Я дома, – улыбнувшись, я переступил через порог. Да, это был мой второй дом.       – Добро пожаловать, я уж заждался.