Исцеляющее пламя

Мои птицы улетели вдаль, Я стрелять по ним уже не стала. Ведь со мною есть моя печаль Их свобода то, чего мне мало.

      Ночью ко мне приходит воспоминание, в виде кошмара.       Я стою на возвышаемой над людьми сцене, внизу толпа из сотен жителей. И все смотрят мне прямо в глаза. Сжигают взглядом. - Панем сегодня. Панем завтра. Панем всегда,- звучит в тишине мой голос. Непривычно громко и железно. Все смотрят враждебно. Люди испепеляют меня взглядом. И я воспламеняюсь. Как наяву чувствую жжение кожи, боль в каждой клетке тела, как огонь поглощает меня, оставляя только комок из плохих воспоминаний - их невозможно сжечь. Они будут со мной вечно. И останутся даже когда меня не станет. Переживут меня.       Я просыпаюсь и иду в ванну, в надежде смыть с себя ужасный сон, но останавливаюсь перед зеркалом. На меня смотрит измученная девушка: серые глаза поглощены краснотой их белков, на коже осталось множество мелких шрамов. Волосы, сожжённые в тот самый день, отросли уже до лопаток. Они восстанавливаются куда быстрее, чем я. Я худая. Не как в худшие времена, но ребра все равно можно пересчитать. В целом, картина удручающая. Сойка-пересмешница превратилась во взъерошенного побитого воробья. Включаю воду, ее шум распугивает мысли в голове.       После ванны иду завтракать. Может, стоит начать восстанавливаться с тела, а душа как-нибудь сама подтянется? На кухне, рядом с плитой уже стоит старушка Сэй. - Садись, Китнисс,- она отодвигает для меня стул, – завтрак уже готов. - Спасибо большое. Я не знаю, как выразить благодарность за то, что она делает, но я определенно в долгу перед ней. - Пока ты спала... - ее голос звучит взволнованно, - тебе звонили из Капитолия. Она наблюдает за моей реакцией. Ждет истерики, положенной мне по диагнозу психиатра. Но ее нет. Вместо нее приходит только безысходность. Им опять от меня что-то надо? Опять играть? Хотя с чего я вдруг решила, что меня оставят в покое, наивная? Ничего не поменялось. Для меня. Только теперь я не лицо восстания. Я лицо восстановления. Поднятие духа. В доме раздается звонок. Я, вдыхая побольше воздуха, чтобы не умереть от подступившего кислородного голодания, поднимаю трубку. - Здравствуй Китнисс. Доброе утро,- слышу я бодрый голос Плутарха. Он как маяк тех времён для воспоминаний. В голове отчего-то проносятся заветные слова ,ключевые для часов: «Морник. Морник. Морник». Скажешь, прогремит взрыв. - Чем обязана? – сразу перевожу разговор к делу я. Зачем тянуть, забалтываясь дежурными фразами? Это лишь растянет больное ожидание. А этого мне не надо. - Ох, Китнисс, ты как всегда нетерпелива, – как обычно наигранно вздыхает Плутарх по ту сторону трубки. – Я на самом деле с просьбой. - Ну, уж понятно, что не как у меня дела спросить… - хмыкаю я. Пока я им была не нужна, они даже не удосужились узнать, жива ли я. А тут сразу: «здравствуй Китнисс, мы скучали». - В общем, на днях, к вам в дистрикт приедет телевидение, - начинает свой отчет Плутарх, - и ты должна дать интервью. Никакой игры. Никаких карточек. Просто говори что думаешь. Это подбодрит людей.- Сердце уходит в пятки. Телевидение. Опять весь Панем увидит меня. Опять от меня будут зависеть судьбы. - Почему я должна это делать?- возмущаюсь я. По щекам вновь бегут слезы, а я ведь только начала от них отвыкать. Опять камеры. Жутко от одной только мысли. - Скажи спасибо, - строго замечает Плутарх, – изначально, они хотели вытащить тебя в Капитолий для показа в прямом эфире. Я еле отговорил их от этой затеи. Когда я представляю, как меня опять везут на поезде в столицу, с ее яркими красками, с ее ненатуральными, сейчас еще и взволнованными, жителями, по телу мурашки. Это, действительно, в сто крат хуже. - Ну, спасибо, - ухмыляюсь я. – Когда приезжает поезд с журналистами? - Завтра, - Сухо отвечает Плутарх, - Пита я предупредил еще ранним утром. Он не спал.- В этой фразе звучит, какой то… укор? В чем? Все-таки Плутарх мне точно не друг. И даже не приятель. Возможно союзник, но не более. Он просто преследует свои цели, а не помогает мне, вот и все. После этого разговора, на душе остался больной осадок. Чувство неизбежности, ожидания, безысходности смешались в один коктейль паники. Я недвижимо сижу на диване, считая пылинки, крутящиеся в воздухе, раскачиваясь из стороны в сторону. Страх. Ненависть. Боль. Неужели я никогда уже не буду просто Китнисс? Навсегда останусь символом новой жизни? Чего это будет мне стоить? Что еще можно отнять у меня, когда я и так обобрана до нитки? Пока есть только вопросы, а ответы отсутствуют. Стук в дверь. Пит. Ну конечно, он же уже знает и пришел подбодрить меня. Хотя ему самому, должно быть, не лучше. Капитолий забрал у него не меньше, чем у меня. Я не знаю, о чем мы будем говорить. Здесь и слов не надо, чтобы понять - нас ждет очень трудный день завтра. Мы сидим и молчим. Почему бы сегодняшнему дню не стать длиннее, оттянуть время до появления треклятых камер? Такое не возможно, но в моей душе все равно таится надежа на невероятное. Это единственное, что остается у меня, чтобы окончательно не сойти с ума. Хотя, кто знает, может я уже сошла? Меньше всего сейчас мне хочется разрушать эту лечебную тишину, в которой мы с Питом понимаем все без слов. Он всегда был любимчиком камер. Красноречивый, улыбчивый, как-будто созданный для того, чтобы блистать на экранах. Не то что я. Грубая, зажатая, закрытая. Если бы не он, я бы на первых играх осталась бы совсем без спонсоров, наверное. Почему воспоминания о первой игре больше не причиняют столько боли? Их закрыли другие, более сильные. И от них уже никуда не скроешься. Первая арена была как-будто в другой жизни. Так далеко, так странно. Я даже и думать не могла, что все так изменится, что из-за меня, девчонки из шлака 12 дистрикта, может развернуться такое. Я просто хотела жить. Ради сестры. Сейчас уже нет и ее. И это еще больше отдаляет те воспоминания от меня. Тишину дома разрушает голос. Он не принадлежит ни мне, ни даже Питу. - Вы как, ребята? - неуверенно звучит голос незаметно вошедшего Хеймитча. - Как заяц, попавший в ловушку, - тихо говорю я, - или подстреленный олень. Еще не решила. - Эти твои охотничьи шутки звучат грозно, - Хеймитч плюхается на кресло напротив нас, - но остроумно. Зрителям понравится. - Ты серьезно? Ты так легко говоришь об этом? Ты, может, еще и рад? - я почти срываюсь на крик. - Спокойно, Солнышко, - останавливает меня ментор. - Вы тут сидите и носа не высовываете дальше себя. А в Капитолии такое творится, что ваше появление на экранах просто необходимо. - И что же там творится? - подает голос молчавший до этого Пит, - что там может быть такого, что хуже того, что мы уже пережили? - Не хуже, конечно. Но все равно, сложно, - вздыхает Хеймитч, - восстановление, создание государства - дело не легкое. А вам всего-то и надо, просто поболтать с журналистом. Даже играть не придется. Ваше жеманство больше никому не нужно. Всем нужны настоящие герои, а не их заученные маски. - Мы не похожи на героев. Мы измученные психи, больные и озлобленные на мир, - будто читает мои мысли Пит. Но я бы не смогла так сказать. Просто не сформулировала бы. Он все-таки остался отличным оратором. - Именно такие вы и нужны народу. Вы думаете вы такие особенные? Это не описание вас. Это писание всего Панема. Он измучен, слаб, и его восстановление зависит и от вас, ребята. Панем. Я понимаю, что это всего лишь название, не больше, но все равно при упоминании этого слова дрожь пробегает по телу. Я вспоминаю свой сон, понимаю, что он, в каком-то смысле, оказался вещим. Снова на камеру. Снова за Панем. В голове вновь проносится фраза - моя фраза со сцены, и из того кошмара. « Панем Сегодня. Панем завтра. Панем всегда».