Исцеляющее пламя

Я возвращаюсь в прошлого моменты, Когда могла считать себя счастливой, Сестренке заплетала в косы ленты, Мне боль проносят старого нарывы.

      Легко ступаю по нежным росткам первой травы в лесу, а теплый ветер приятно обдувает еще не отошедшее ото сна лицо.       Прошло несколько дней после съемок, но половина капитолийцев так и живут в одном из домиков в деревне победителей. Мне сказали, что у них остались еще какие-то дела. Ничего конкретного, но я и не вдавалась в подробности.       Сегодня я прямо с утра убежала в лес. Несмотря ни на что он всегда тянет меня к себе, а сейчас это еще и способ сбежать от нежеланных гостей. Мне, как ни странно, хорошо здесь, хоть это место и представляет собой одно большое воспоминание о прошлом.       Сальная Сэй достала где-то старый лук, по моей просьбе. В сумке кроме стрел, для которых не нашлось колчана, лежит завтрак, приготовленный мне старушкой. Я не стала есть перед выходом. Папа говорил, что сытый охотник - это плохой охотник.       Поначалу я слегка волнуюсь. Руки трясутся, когда для разминки я стреляю по деревьям, а стрела не всегда попадает в цель, что заставляет меня невольно нервничать. Но только во время охоты я чувствую себя вновь живой. Исчезают проблемы, глупые споры с самой собой в голове. Есть только я, лук и добыча. Тетива приятно обжигает кожу ладони, стрела летит всего секунду, но для меня это время кажется многим длиннее. Пушистый хвост спадает с бревна, на котором я и застала лесную обитательницу. Беру ее в руки, стрела попала белке прямо в глаз. Стрельба, то же самое что плавание - однажды научился, и уже не утонешь. Навык очень быстро восстанавливается.       Присаживаюсь на слегка влажную почву рядом с деревом. По стволу ползают разнообразные насекомые. Я никогда не убиваю этих беспомощных бесполезных существ. Может, за ненадобностью, а может, потому что моя любимая притча детства была именно о них. Родители вместе читали ее мне, когда мать еще была счастливой, а папа живым. Позже я пересказывала ее Прим сама. После смерти мужа мама перестала уделять нам внимание, и додавать неполученную Прим ласку приходилось мне. Я до сих пор помню потертую обложку тонкой книжечки с картинками. В голове звучит папин голос. Я зажмуриваю глаза, и слушаю внутреннего рассказчика:       " Давным-давно, насекомые и люди жили одним большим совместным царством. Но из-за маленького размера бедные жуки, пауки, муравьи, бабочки и прочие мошки стали попросту рабами во власти людей. И не знали, они, как уйти от гнета. Истязатели устраивали казни за неповиновения, унижали слабых и облагали налогами даже самых бедных. Однажды один маленький паучок не захотел мириться с несправедливостью рабовладельца, который отнял у него все что было, и просил то, чего у паука не было.И стал он ядовитым от злости, и убил этот яд несправедливого человека. Потерявши яд, паук обмяк, и упал наземь. Так кончилась жизнь героя, но не история. После подвига того, поднялись на защиту и другие бравые воины. И показали они людям ценою своих жизней, что достойны свободы. И живут теперь храбрецы отдельным царством, и почитают своего славного освободителя".       Этот сказ, как говорил мне отец, пошел еще со времен начала революции. Той самой, из-за которой и начались игры. Она должна была объяснять детям, для чего их родные уходят на фронт, и почему большинство из них не возвращаются. Эту сказку папе рассказал мой прадед. Он погиб в битве. Именно в той, когда дистрикт 13 стали считать разрушенным.       Раньше, в детстве, сказка казалась доброй и счастливой. Но теперь мне не пять лет, и единственное что я замечаю в этой истории - герой погиб. Он заплатил цену жизни, хотя его наверняка дома ждала семья. И за что? Чтобы следуя его примеру, его братья так же жертвовали собой?       Могла ли я 12 лет назад подумать, что смогу спроецировать эту историю на свою жизнь? Хотел ли бы папа, что бы его дочери стали двумя отважными пауками? Я не знаю. Но знаю точно, что наш род, как и род насекомых, достоин свободы. Мы, те две сестры с площади, весь наш дистрикт, весь Панем. Все достойны.       Поздним утром стучу в дверь, и, не дождавшись ответа, подталкиваю рукой открытую дверцу. Внутри пахнет выпечкой, а Пит сидит у окна в дальнем углу гостиной и что-то рисует. - Китнисс, а я тебя и не заметил, задумался. - Оправдывается Пит, откладывая на подоконник кисти и краски. - Я принесла тебе белку. - Кладу уже освежеванное тельце на столик. - Не все же тебе меня кормить. - Ого, ты снова взялась за охоту? Спасибо. - Искренне улыбается Пит. - Папа готовил таких в духовке, с травами из огорода. Он восхищался твоими товарами. Пять белок, и у всех прокол от стрелы в глазу.       Ну, вот зачем он вспомнил сейчас о мистере Мелларке? Я понимаю, что он не специально, но всё равно, когда слышу имя кого-то из семьи Пита, чувствую себя жутко виноватой перед ним. Да и его отец был прекрасным человеком, перед которым я в долгу. - Ты нашел фото? - Пытаюсь быстрее сменить тему я. - Да. - Пит быстро проводит рукой по стопкам вещей в шкафу и откуда-то из толщи забитой полки достает маленький прямоугольник.- Это с тренировки к первой арене, после победы мой стилист Порция отдала мне пару снимков.       С фотографии на меня смотрит улыбающийся в камеру юноша, но по взгляду видно - ему действительно страшно перед поездкой на свидание со смертью. Пшеничные кудри выбились и спадают на лоб, касаясь ресниц на голубых глазах. Я открываю сойку, и снимок занимает пустое место рядом с мамой и Прим.Теперь здесь действительно собраны самые родные мне люди, и двух из них я уже потеряла. Пит - мой последний лучик, весенний одуванчик, символ надежды. Потерять его - потерять все до конца.       Мы сидим на кухне, пьем чай и изредка разговариваем на отстраненные темы. Такой обычный обед - это то, что мне сейчас нужно. В духовке поспевает белка по рецепту Мелларка старшего, и я чувствую, что не одна. Как будто я вновь обрела семью.       Нехотя отпускаю эту атмосферу и возвращаюсь в свой одинокий дом. С порога в тишине слышу легкое дыхание в гостиной и отсветы включенного телевизора на стене. Наверно, я поторопилась назвать дом пустым.       В комнате, на диванчике сидит Эффи, смотря телевизор без звука. На экране мелькают картинки новостей из Капитолия, судов, которые уже больше полу года почти каждый день устраиваются над приближёнными Сноу, сотрудниками-создателями арен и испытаний, людей, которые при старом строе считались элитой. Справедливость радует и одновременно немного пугает меня, а вдруг смертями нельзя установить мир? Вдруг это просто начало нового, иного диктаторства? - Ох, Китнисс, извини, что не предупредила. - Разрывает цепь моих мыслей писклявый голос Эффи. На глазах сверкают остатки не высохших слез.- Просто в том доме так много народа, так шумно... Я не привыкла иметь мало своего пространства. Если включить новости там, ровным счетом ничего не услышишь.       Мне, почему-то, сразу приходит в голову подземный бункер дистрикта 13. Вот где было мало своего пространства. А огромный дом для десяти человек и двадцати камер - это просто хоромы. - По кому ты плакала, Эффи? - Интересуюсь я. Неужто она узнала на экране кого-то из близких друзей? - Ох, Китнисс… - Женщина жеманно вздыхает, но не оттого, что неискренна, а просто уж такая она, Эффи. - Я плакала не по людям, а по воспоминаниям. Я провела в этой ужасной Капитолийской тюрьме две самые худшие недели в жизни. Они ужасно обращались со мной. Мои волосы спутались, а под глазами образовались огромные мешки. - На глазах Тринкет наворачиваются слезы.       Неужели это сладко-облачное существо действительно жила в камере? Срок две недели кажется не таким большим, но если вспомнить, что Эффи не дня не может прожить без парика и эксклюзивного платья, можно понять - сопровождающая дистрикта двенадцать тоже натерпелась. - Тебя арестовали из-за меня? - Взволнованно спрашиваю я, пытаясь узнать, записывать ли на себя еще одну истерзанную душу. -Нет, что ты, милая, не вини себя. Из-за тебя меня напротив, выпустили. - Улыбается мне Эффи. - Сначала меня, как и других одиннадцать сопровождающих осудили за пособничество Играм, но через две недели меня амнистировали за помощь тебе. А сейчас я узнаю, что большинство из них, моих коллег, лишили свободы. Ты представляешь, что со мной было бы, если я была на их месте?       Женщина вновь плачет, и я, не в силах ее успокоить, просто глажу по плечу и что-то бормочу, стараясь говорить успокаивающим тоном. Если не грести всех под одну гребенку, понимаешь, что в ее мерках - это подвиг. Она тоже внесла посильный вклад в наше дело, и заплатила свою цену. Я рассказываю ей про свой день, про погоду, вспомнившуюся под деревом сказку детства. И она успокаивается. Может от моей болтовни, а может слезы просто кончились.       Эффи ушла вечером, оставив запах едких духов и принесенный из дома репортеров апельсиновый сок в пакете, а еще долго сижу одна у незажженного камина, и разбираю по полчкам новую информацию в голове, чтобы она не перевернула там все, что старательно разделялось на черное, белое и ненужное.       Когда я вспоминаю о сестрах Джесси и Мелле , понимаю, что не знаю ни их фамилии, ни места жительства. Как мне помочь им, если я не смогу их найти? После долгих и утомительных раздумий обещаю себе во что бы то ни стало отыскать их и оказать поддержку, и отправляюсь спать.       Ночью меня опять настигает прошлое, затягивает в кошмарную машину времени, и мое собственное подсознание опять причиняет мне боль. Вот я распахиваю дверь в палату Пита и счастливая бегу к нему навстречу, вот Пит протягивает руки к моей шее. Мне не хватает воздуха, я пытаюсь вдохнуть, но от этого асфиксия только усугубляется. Надо мной его яростное лицо, в глазах блестит ненависть, жестокость, презрение. Но я жива. Почему я не умираю? Почему бы мне не взять и просто закрыть глаза, не видеть как тот, кто любил меня, разглядел меня настоящую. Меня настоящую невозможно любить, ненависть - вот самое подходящее чувство.       Этот сон кажется бесконечным, асфиксия настоящей, Пит реальным. Я просыпаюсь и невольно вскрикиваю, ожидая продолжения кошмара. Но его нет. Это был всего лишь сон. Настоящий Пит сейчас наверняка мирно спит в своем доме, или просто лежит и думает о чем-то.       Утром следующего дня, я чувствую себя разбитой от своих ужасных ночных видений. Выходя на крыльцо обнаруживаю письмо. Странно, раньше мне никогда не писали писем, не отправляли посылок. На конверте марка из дистрикта 4, с чайкой на фоне голубого неба.       Распечатав письмо и разобрав мелкий почерк автора, узнаю, что к нам едут гости. «Здравствуй, дорогая Китнисс. Мне очень неудобно вас беспокоить, но помнишь, на интервью, ты звала нас приехать? Ты выглядела искренней. Я бы не стала пользоваться вашим гостеприимством, но маленькому Финнику до ужаса наскучило сидеть здесь, на фоне однообразного пейзажа, в компании с одной лишь мной. Он каждый день вспоминает о тебе, и спрашивает, когда мы в следующий раз увидимся с тётей Китнисс. Я купила билеты на поезд, ждите нас через неделю после отправки письма.

С благодарностью Энни Одейр 18.04»

Заглядываю в календарь, и понимаю, что через два дня, вновь увижу глаза цвета моря. Глаза, которые не уберегла.