Глава 12. Штиль.
13 декабря 2013 г., 19:36
Нет изменений в моем аде, Здесь все по-прежнему в огне. Я как стрела, чей наконечник в яде, Огненный штиль, горю в морской волне.
Снова вокзал дистрикта 12. Вновь поезд, возможно даже именно тот, который привёз меня, а может тот, в котором приехала Эффи. На улице настоящая весна: зеленые почки на деревьях, запах свежести, ручейки повсюду и яркое апрельское солнце, слепящее отвыкшие глаза. На перроне немного встречающих, большинству жителей просто некого ждать. Вот женщина, явно из города, теребит в руках ручку холщевой сумки, вот старик, с потрёпанным временем чемоданом и походной котомкой через плечо, ждет свой поезд. Из вагона прибывшего экспресса выходит девушка с небольшой поклажей и маленьким мальчиком. Медно-каштановые волосы мгновенно раздуваются ветром, закрывая половину лица, но она не поправляет их, а только крепче сжимает руку сына. - Привет. - Энни быстро нашла нас. Одетая явно не по погоде в легкую белую кофточку, подходящую только для климата ее родного дистрикта четыре и длинную юбку, она куталась в шаль. - У вас прохладно. Но свежо. Мне нравится. Она даже не представляет, как повезло им с погодой. Иногда дождь вперемешку со снегом накрывал двенадцатый до самого конца апреля. Такими вот вёснами обычно стоял самый чистый воздух, из-за того что осадки прибивали всю пыль к земле. Сейчас угля нет, но легкий смрад до сих пор стоит над городом, напоминая о прошлом. Маленький Финник осматривал все полными неподдельного восторга глазами. Сердце бьётся учащённо, когда мой взгляд невольно натыкается на его глаза. Черт возьми, почему они так до безумства похожи на те, что погасли прямо при мне? Тот же цвет, та же глубина, тот же узор на радужке. В них есть только одно отличие - глаза малыша не знают что такое жестокость. И никогда не узнают. Он никогда не будет участником игр, пленником которых стал его папа. Заплатив за это, сам того не понимая, огромную цену - отца, он обрел безопасность. Я надеюсь, что никогда не увижу, как гаснут глаза Финника-младшего, что он доживет до глубокой старости. Второго раза я просто не переживу. Я помню каждую долю секунды того момента, хоть и все произошло так быстро. Вот Финник рядом со мной, сражается с переродками, а вот уже внизу, лежит распластанной тряпичной куклой на грязной земле. Больше всего я виню себя за то, что не взяла его тело, не дотащила хотя бы до поверхности земли под яркое солнце, оставила среди зловония отходов и трупов переродков. А еще там пахло розами и кровью, и этот запах делает картину еще большее ужасающей. При воспоминании об этом ужасном аромате кровь вновь стынет в жилах, и вздрагивает все тело. - Пойдемте скорее в дом - суетилась Эффи - пока никто не простудился. Она, единственная взрослая женщина из всей нашей горе команды, стала для всех своеобразной мамой, которая следит, что мы одели, съели, сказали, сделали. Для нее мы остались «ее победителями», которые достойны большего. Мне ее опека как кость в горле, при всем уважении и благодарности. Иногда просто хочется раскинуть руки и ноги по холодному полу, и лежать так до первой звезды, а после и до восхода солнца, чтобы никто не трогал. Дома я помогаю Энни разобрать вещи. Пока я перетаскиваю одежду туда-сюда, женщина сидит на кресле и теребит золотую бахрому на покрывале подлокотников, с какой-то непривычной, для людей в наше время, лёгкостью и спокойностью. С Энни к нам, как будто приехал морской воздух, рядом с ней пахнет солью и влажностью, будто под половицами скрывается не холодная земля, а раскаленный на солнце сухой песок. - Я сумасшедшая? - Слышится непривычно уверенный голос Кресты, наконец отставшей от нитей свисающих с кресла, и теперь внимательно смотревшей то на меня, то за окно, где виднелся лес, освещенный полуденным солнцем. - Просто…- продолжала, не дожидаясь моего ответа Энни. - Я же должна как и вы все чувствовать боль, какую-то злобу, но я ничего не чувствую. Ничего такого, что преследует других вдов, других победителей. Это же ненормально? В тот момент эгоистичная часть во мне подумала: « Мне бы твои проблемы», а потом я осеклась. Что бы было со мной, без боли? Была ли бы я таким же человеком, или стала еще хуже? - Это нормально. - Мои попытки ободрить кого-то всегда кончаются провалом, но Энни улыбнулась мне, она не похожа на других даже в этом.- По крайней мере, так легче. Я, измученная своим же сознанием, ненавижу то, что внутри меня. Разве это лучше? Ты сильная, это хорошо для твоего ребенка. Не думаю, что мальчик бы обрадовался, видя мамины слезы. - До смерти мужа я не понимала сама себя, тоже убивалась изнутри, но… - Энни замирает и вновь тянет руки к бахроме. Ее тело, до этого едва заметно раскачивающееся в стороны, замирает, а приподнятые уголки губ опускаются. - Я перестала ненавидеть то, что внутри меня, когда там появилась новая жизнь. Финник изменил меня изнутри, еще не родившись. Я никогда раньше не общалась наедине с этим человеком, и сейчас я узнаю Энни заново. Она только выглядит наивной ненормальной, а внутри мудрее и глубже чем кажется. С ней хочется раскрывать душу, хоть мы и едва знакомы. - Из тебя бы получилась отличная мать, Китнисс. - Роняет она фразу, которая режет мой слух. Слова "Китнисс" и "мать" рядом звучат слишком абсурдно. Я не могла уберечь ни одного маленького человека из тех, кто доверился мне. Рута, Прим - они обе умерли из-за того, что положились на меня. Я не умею нести ответственность, я слишком неуравновешенная для этого. В тот вечер, когда я смотрела закат с Джейси, я до темноты просидела с ней, укладывая спать. Сестра заявилась за полночь, оправдываясь, тараторя что-то о второй смене, заболевшей напарнице. Но пахло от нее как от Хеймитча. За окном - холодного голубого оттенка небо, а тонкие стволы деревьев чуть качаются на ветру, в такт с Энни. В этом спокойствие тонет все вокруг, Креста разливает его в радиусе нескольких метров рядом с собой и, сама того не подозревая, лечит меня, а я наверно, исцеляю ее. После нашего разговора я чувствую зародыш решимости, в ее до того отречённых глазах, и во мне появляется спокойствий за малыша Финника. - Здравствуйте, девушки. - Заваливается в комнату, принося с собой тяжёлый запах спирта и безрассудства, Хеймитч. - Не помешал? Энни слегка пугается хамоватого ментора, как и любой другой человек, не привыкший к его персоне. Эбернети плюхается на свободное кресло напротив нас, стоящее спиной к окну, поэтому я вижу его тенью- темной фигуркой. - Чего надо, Хеймитч? - Грубо интересуюсь я, неосознанно дергая левой ногой в такт пения диких птиц, доносящегося из расцветающих деревьев. - Солнышко, почему ты такая грубая? Я скажу доктору Аврелию, чтобы выписал тебе транквилизаторы. - В пьяном угаре любая шутка кажется ему смешной, поэтому его силуэт покатывается от собственного остроумия. - Эта придурошная не дает мне житья, я посижу здесь у вас? Придурошная - это Эффи, она не выносит вида пьяных людей. Единственное нормальное, что есть в Капитолии - быть нетрезвым, там всегда было моветоном. Эффи гоняет ментора как ребенка от сладостей, отнимая бутылку за бутылкой. - Я пойду приму ванну. - Тихо сказала Энни, подходя к двери. - А потом заберу Финника погулять, Пит итак сидит с ним уже пару часов, не хочу его утруждать. С ней уходит и мой последний клочок спокойствия, заменяющийся привычной нервозностью. Мы с Хеймитчем слишком похожи, чтобы помогать друг другу, его присутствие лишь удваивает мою тревогу. - Парня это не утруждает. - Усмехается Хеймитч уже после того, как Энни скрылась за дверью. - Ему в радость найти человека, хоть и маленького, который с любопытством рассматривает все его рисунки. Пит выглядит счастливым. Наверное, я тоже излучала что-то вроде этого, когда Прим обнимала меня, когда Рута скрашивала мои самые ужасные в жизни дни, как я пела ей, когда девочка была еще жива, но едва дышала. Они стали моим источником силы, и одновременно моей самой больной раной. Дети - существа, меньше всего заслужившие смерть. Я до сих пор держусь, лишь потому, что где-то в душе всегда теплится надежда на то, что сейчас в дом вбежит чудо с косичками и заправленной не до конца рубашкой, а я заварю ей чай с мятой, приготовлю ужин, и мы вместе вспомним любимую песню на ночь. Я живу обманом самой себя, игрой с воспоминаниями, но живу. Живу потому, что этого хотели бы они.***
Бездействие. Вот как, одним словом, можно описать мой последующий день, и череду предыдущих. Я устала быть бесполезным приложением к дому. Гости, почти всегда, гуляют по в-новинку густому, свежему лесу, наблюдая за наступлением весны, а я кисну как старая банка молока на солнце. Через четверо долгих суток, даже приход Эффи кажется великим озарением. - Здравствуй, Китнисс. - От женщины по комнате разлетался цветочный аромат дорогих духов.- Мы, к моему сожалению, сегодня уезжаем. Ты проводишь нас? Эффи, уже готовая к поездке, стояла передо мной в платье лазурного цвета и высоких сапогах. Ее ждет там жизнь. Глупая, капитолийская, непонятная мне, но жизнь. А я остаюсь здесь, добивать себя кошмарами, одиночеством. Я душевный самоубийца, мазохист, психически неуравновешенная особа, которая нуждается в морфлинге. - Хорошо. - Тяну я, вновь осмысливая то, что происходит вокруг. - Я еду с вами. Эффи, ошарашеная мои резким заявлением, стоит недвижно, хлопая накрашенными ресницами, а ее ноги подрагивают от неожиданности моего предложения. Я еду с ними. В Капитолий. Я еду помогать строить новую жизнь другим, раз своей у меня, все равно, не получится.
