Исцеляющее пламя

      Президент Пейлор сидит за столом близ окна, окруженная лидерами повстанцев. Оглядывая занятые места, замечаю пару знакомых лиц - Лайм, Плутарх и Бити. Увидя меня, все отрываются от дискуссий и встречают гостей.       Бити - вот кого я действительно рада видеть, да и сама мисс Президент мне, в принципе, не противна. Тем не менее, это не мешает быть мне вновь словно на иголках, а нужде в морфлинге усиливаться от волнения. Я сажусь на одно из свободных кресел, и вытираю потные ладони об обшитые тканью подлокотники.       - Мы рады приветствовать вас здесь, у нас, - официально улыбается Пейлор, - люди, благодаря которым свершалась великая революция, всегда желанные гости для меня.       Женщина в кристально-белой рубашке и строгом костюме из плотной ткани контрастирует даже с новым Капитолием - на фоне ярких красок она смотрится консервативно.       Главнокомандующая из восьмого дистрикта выглядит очень радостной, но уставшей. Ей, похоже, действительно не безразлична судьба страны. Я помню ее, и можно сказать, доверяю. Доверяю, насколько я вообще могу кому-то доверять.        Меня быстро вводят в начальный курс дел, проделанных пока я была в огненной коме. Слушая, сколько они достигли, пока я жалела себя и лежала в палате, я чуть не краснею от стыда. Вспоминать полгода моей полной отключки от внешнего мира совсем не хочется, но воспоминания уже потревожены, и теперь лезут, как накипь из переполненной кастрюли, наружу.       Те времена в моей голове все покрыты каким-то горьким туманом, который не мог растворить даже морфлинг. Это, кстати, было еще одним поводом для истерик - я не понимала, почему лечебный наркотик не приносит облегчения, почему я все равно чувствую что-то. Мою жизнь тогда нельзя было назвать даже существованием - меня не было вовсе, не существовало ни души, не израненного тела. Я не чувствовала физической боли, которая наверно принесла бы хоть какое-то облегчение. Адские агонии в душе стали обыденным времяпрепровождением в те месяцы. Я корила себя, других, ненавидела весь мир и в то же время считала себя недостойной его. Очень светлая комната в спокойных тонах казалась сырым подвалом, воздух будто пропитывался железом каждый раз во время нового приступа - я попросту сходила с ума. Молча, каждый день, я одновременно и чувствовала облегчение от свалившейся с меня обузы общества, и в глубине души тайно мечтала о хоть каком-то собеседнике. На кого-то орать, поплакаться в чью-то жилетку, просто помолчать рядом с живым существом.       Мягкие стены моей темницы не могли причинить мне боль, но я все равно колотила их дрожащими руками. Меня никто не останавливал. Люди за пределами бункера, будто вовсе не хотели помочь мне. Каждую минуту Сойку показывали в прямом эфире, а комментаторы обсуждали причины, заставившие меня убить Койн. Отрезав любые способы к суициду, они просто ждали. Чего? Я не знала сама, и от этого ощущения становились более мерзкие. Казалось, выход один — сдаться. Я решаю, что буду лежать на постели — не есть, не пить и не принимать лекарства. Я бы могла это сделать — просто умереть, — если бы не ломки. Морфлинг, считай, спас меня, хоть и таким, казалось бы, косвенным способом. Теперь я благодарна этому веществу за то, что, в конце концов, не сдалась.       Из рассказов Пейлор узнаю, что не только в нашем дистрикте восстановления трудоемки. Электростанции пятого почти полностью разрушены, каменоломни второго - завалены, а корабли четвертого повреждены. Открыт фонд, в который любой желающий может сделать пожертвование на восстановления. Но деньги в большинстве случаев и не нужны - люди добровольцами рвутся создавать новый мир, чтобы наверняка знать - мы достойны этого. Чтобы жить в нем, зная, что страна поднялась на руках простых рабочих. « И на могилах храбрейших» - невольно добавляет мое подсознание. Подписывая какую-то бумагу, перевожу круглую сумму со своего счета в благотворительный фонд.       Бити вновь изобретает приспособления для жизни - Пейлор наняла его сразу после своего назначения на пост главы Панема. Без Вайресс мужчина выглядит всегда немного потерянным - не привык быть один, ни за кем не заканчивать фразы. Я понимаю такое чувство. Когда у тебя был человек, который понимал и принимал в тебе все - даже то, что сам ты понять не мог, а потом этого человека не становится. Человека нет, а привычка, что тебя обязательно кто-то поймет, осталась. Это очень больно. - Прости меня, Китнисс. - Присаживается рядом Бити, пока остальные обсуждают что-то скучноватое и непонятное для меня. - Мне очень жаль твою сестру.       В его голосе столько боли, что даже если бы я чувствовала обиду к нему, сейчас она бы улетучилась. Я не винила изобретателя тех злополучных серебряных парашютов по одной причине - я сама в долгу перед ним. Вайресс не стало из-за меня. Хотя, надо признать, мысль о том, что если бы не Бити, сестра была жива, зарождалась в моей голове. Но любые размышления все равно приводили в одну конченую точку - я виновата в этом. Этим звеном заканчивалась любая цепь. Койн думала, что парашюты приблизят победу в войне, а в конце концов кому все это принесло выгоду? Никому. Только боль и разрушения. - Все давно забыто, - вру я, отворачивая голову от глаз собеседника, - в этом нет твоей вины.       « Помни, кто твой настоящий враг, Китнисс» - напоминаю сама себе я. Теперь, когда видимый враг повержен, все становится намного сложнее. Капитолий - тот, что был моим мучителем, больше не существует. Он разрушен, ценой моей целостности. Я, как смертник, пожертвовала собой ради возмездия. Теперь, главный мой враг - я сама. Я добиваю себя изнутри страхами, стыдом, муками совести. Если я и птица, то поджаренная в духовке в собственном соку.       Мы засиживаемся в большом зале до вечера - я все никак не могу принять за веру слова Пейлор, требую больше деталей. В добро верят лишь те немногие, кто его творит, а я себя к таким людям причислить не могу. С намерением прийти сюда снова, я все же покидаю правительственный дом.       На улице гудит жизнь - машины, люди, магазины. Как хочется сбежать от шума, суеты. Я бы и сама от себя с радостью сбежала, но это еще более проблематично.       По прибытию, в гостиной на 12 этаже мы все валимся с ног от усталости, а сидевшая все это время дома с Финником, Энни встречает нас тихими расспросами. Развалившись на диване перед выключенным телевизором, мы молча думаем каждый о своем. Пит достаёт книгу памяти - она, кажется, теперь всегда при нем.        - Твоя очередь. - Шепчет он, поворачиваясь ко мне.       Вспоминаю данную самой себе клятву - не забыть о победителе из дистрикта 4.       - Финник старший, - киваю на сидящую за столом перед вышивкой Энни, - мы совсем забыли записать его.       Он, наверное, единственный, кто мог понять меня во времена нашей жизни в тринадцатом. Веревка с узлами до сих пор лежит где-то в моем шкафу, покрытая кровью стертых пальцев. Подарок человека, которого я недооценивала. Я помню свое первое впечатление о нем - я судила по внешнему виду, по напускному лоску. Финник научил меня смотреть не на обложку, а читать страницы, иногда даже заглядывая между строк. Он умел это как никто другой, видя меня насквозь как раскрытую книгу.       Пит рисует крупным планом глаза Одейра, добавляя множество цветов, создавая неповторимый узор радужки. Не показать этот шедевр Энни, было бы преступлением с моей стороны.       - Ах, это волшебно, - улыбается Энни, подзывая сына к себе. Мальчик, игравший в плюшевого человечка, оторвался от своего занятия и семенящими ножками, на четвереньках, приполз к маме. - Смотри Финник, это папа.       - Папа? - неуверенно проводит руками по бумаге малыш, рассматривая человека на картинке, - а где он сейчас?       - Он защищает нас. - С мокрыми глазами улыбается сыну Энни. - И всегда будет рядом.       Похоже, Энни, наконец, выпустила то, что было внутри. Ее опасения были напрасны - она не сумасшедшая, она просто очень сильная. Но даже сильнейшим иногда нужна разрядка.       - Подпиши что-нибудь. - Протягиваю я книгу и ручку Энни. - Я думаю, это должна сделать ты.       « Спасибо за сына» - пишет маленькую строчку Энни, своим мелким извилистым подчерком. Маленькая фраза, а больше и не надо. Финник младший - венец всей их любви и смысл жизни Энни. Лучшего подарка муж оставить не мог. Разве что, быть живым.       «Я помню, Финник». Добавляю маленькую строчку от своего имени.       Мальчик не может оторвать взгляд от новообретённого, даже в таком виде, отца.       - Я нарисую тебе еще один такой портрет, - улыбается Пит мальчонке, - хочешь?       Тот неуверенно кивает и обнимает нас всех своими пухлыми ручонками. Теперь реву и я - а чего можно еще ожидать от психически нездорового человека? Улыбка - самое большое, что я могу дать взамен этому маленькому существу.       В такой грустноватой идиллии есть свой шарм - мы все, потрёпанные миром люди, принимаем это за высшую степень спокойствия - просто помнить и гордиться хорошими страницами прошлого.       На часах в гостиной два часа ночи - пора бы уже и расходиться по комнатам, но никому не хочется. Энни уже уложила сынишку спать, и теперь мы все вместе пьем чай с капитолийскими сладостями.       Пирог, предложенный Энни, оказывается очень вкусным: - Это традиционная выпечка дистрикта четыре, - режет круглую, рыжую как солнце тарталетку Энни, - смесь тушенных кальмаров и рыбы, в тыквенном тесте.       Оказывается, я люблю тыкву. В нашем дистрикте ее было не сыскать, так что знание этого ко мне приходит только сейчас. Уплетаю несколько кусков кушанья с морепродуктами и наконец предлагаю расходиться по комнатам. Пит соглашается, провожая меня до комнаты. - Ты как? - интересуется он, когда мы подходим к двери. - Лучше, чем могла бы быть, - улыбаюсь уголками губ и убираю растрепанные волосы за уши. - До завтра? - До завтра. - Обнимаю Пита и закрываю за собой дверь.       В кровати я оказываюсь уже с рассветом - это лучше, чем ворочаться в темноте, в ожидании нового кошмара. Я сама не заметила, как изменилась за время с моего возвращения в 12. Я до сих пор не очень уравновешенная и боюсь каждого шороха, но с каждым днем общаться с людьми все легче, а жалеть себя все более стыдно. Когда под боком живут парень, чье сознание в принудительном порядке изменили, девушка и мальчик, потерявшие главу семьи и женщина, которую держали в тюрьме, хотя она и дня без парика не мыслила - нудить о том, сколько натерпелась я, становится глупо. Мы все держимся, улыбаемся друг другу и строим счастливые выражения лиц, хотя каждый подозревает - мы все плачем по ночам и видим кошмары.       Вот и этим ранним утром, я засыпаю, в надежде что в этот раз плохое сновидение обойдет меня стороной.