Глава 21. Последняя память.
18 марта 2014 г., 19:43
Когда я вновь буду страдать, и слезы будут литься, Я захочу своей щекой в деревьях раствориться, Я прислонюсь к родным стволам. Знакомые до кроны - Они примут меня любой, и даже без короны.
Дзын! Дзын! Неизвестный звук. Или давно позабытый. Сквозь сон и не поймешь. Дзын! Ослепляющее солнце настырно вынуждает пойти на звук. А я ведь только заснула на рассвете. - Китнисс, тебя к телефону! - а Хеймитч-то что здесь позабыл? Не сидится старику дома. Раньше он хоть только у Пита ошивался, а теперь этот разносчик перегара завелся и в моем жилище. Спускаюсь на звук, который теряется в моем звоне в ушах. Голова кружится от резкого подъема, а свой рост кажется великанским, будто я взобралась на вышку или надела туфли на каблуке. Третья таблетка снотворного была явно лишней. Аврелий ведь предупреждал: «не больше двух». Но когда так сильно хочется забыться, разве Аврелий указчик? Я даже выслушиваю до конца его лекции редко. Я все такая же глупая, как в первый день моего прибытия обратно в деревню. - Кому я снова понадобилась? - Заказчики, - усмехнулся ментор, - по объявлению: " нагрублю, наору, в интервалах проверну восстание". Смотри не мелочись с предоплатой. В раскатистом хохоте все равно можно уловить нотки нервности. Хеймитч пытается отвлечь меня от большей занозы, чем его глупые шутки. - Кто это? - раздражено хватаю трубку я. - Китнисс? - дрожит по ту сторону провода знакомый голос. Я не слышала маму ни разу после смерти Прим, но голос ее такой же тихий и теплый, как и раньше, уносит в старые времена. До Голодных игр, до революции, до нашей общей утраты. - Мама. - На плечо опускается рука Хеймитча. Он готов к новой истерике, но я не собираюсь лить слёзы, хоть мой голос и дрожит. - Прости. Через столько лет я, наконец, как никто поняла мать. Когда умирает самый близкий человек, так просто опустить руки. Я и сама сдалась, несмотря на такую поддержку вокруг меня. А маму не утешал никто. Один-единственный человек, которому она и могла бы выплакаться была я, а я никогда не умела быть жилеткой. Я ведь ни разу не обняла ее, ни вытерла слез, мне было не до того. Я искала пропитание, злилась на слабость... Осознание своих ошибок, это всегда больно. Но лучше поздно, чем никогда. Теперь мы плачем вместе, на расстояние километров, в безмолвии, но в унисон. Она единственная кто может понять меня в этом. Прим была нашим утенком. Из меня вырывается новый звук — то ли плач, то ли песня. Тело пытается дать выход отчаянию. Отчаянию, которое бьет из меня нескончаемым потоком уже много лет. - Я звонила тебе все утро, но ты не отвечала. Тогда я позвонила Хеймитчу. - Не знаю, сколько времени нашего затишья прошло, но когда мы снова готовы к диалогу, ментор уже утомленно сидит на кресле рядом со мной. - Я очень благодарна ему за то, что он заменил тебе того, кого я заместить не смогла. - Я.. Я тоже, - оторопело выдавливаю я. - Когда ты лежала в больнице я проведывала тебя. Пока ты еще проходила курс лечения в Капитолии после... после того дня. Но когда ты пришла в сознание, я перестала заходить в палату. Сидела рядом с дверью, каждый день, ожидая вердикта врачей и психологов. Месяцы реабилитации. Самые новые воспоминания, но от того они не стали ярче. Наоборот, на них будто наложен туман из морфлинга, слез и апатии. Я совершенно не хотела жить. За пару месяцев в двенадцатом все изменилось. - Ты не обязана, - подбадривающе шепчу я, - у меня есть Пит, Хеймитч и книга. Ты не должна против своей воли,…я не хочу причинять тебе боль. Снова. Я никогда в жизни не говорила с матерью по душам. Между нами всегда стояла огромная стена. Но кто сказал, что через нее нельзя друг до друга докричаться? Слишком мало осталось в моей жизни родных, чтобы не переосмыслить все. Простившись с матерью - она торопилась на дневное дежурство в больницу, я тихо поплелась обратно, в свою комнату. Месяцы в больничной палате - последние нетронутые печати моей памяти. Там каждый день похож на следующий и предыдущий, в этой стопке воспоминаний каждый час длится бесконечность, а недели смешиваются в секунду. Хуже чем утраты, может быть только их осознание. Оно и пришло ко мне в то время. Морфлингисты всегда выглядели счастливыми и восторгались оттенками красок, на меня же наркотик действовал совершенно иначе. Иногда я слышала лишь один голос, человека, который никак не мог со мной говорить. Шепот папы сулил мне: « все хорошо», но я не верила. - Но ты ведь тоже меня бросил! - орала я что есть сил на воображаемого собеседника, а потом извинялась и тихо плакала в подушку. Когда дозу резко уменьшили, чужие голоса ушли, оставив крик моего собственного. Он метался внутри тела и заставлял искать заветную таблетку, что бы стать вновь не одиноким. Думаю, реабилитация Пита проходила еще паршивее. Но когда силы уже на исходе надо вспомнить, скольким людям обещал жить - тем самым, которые мучают в кошмарах и не дают спать. Они все хотели, чтоб мы жили. Записи в книге становятся короче. Кусочек прошлого, внезапно всплывший в памяти. Цветок примулы. Фрагменты чужих жизней — например, фото маленького Финника, или молодого Хеймитча. Мы снова учимся наполнять жизнь делами. Пит печет хлеб. Я охочусь. Эбернети пьет, пока не заканчивается выпивка, а затем, пока не прибудет следующий поезд, ухаживает за гусями. К счастью, гуси и сами могут о себе позаботиться. Мы не одни: несколько десятков людей живут по соседству, а скоро их станет еще больше, на лето намечены застройки. Машины, привезенные из Капитолия, роют котлован для будущей фабрики, на которой мы будем делать лекарства, а через пару лет Плутарх обещал нам и настоящую больницу. И хотя Луговину никто не засевает, она вновь зарастает травой, как дань памяти людям, которые закопаны в этой земле. Мы с Питом иногда возвращаемся в ту пещеру, ломаясь в собственных мыслях. Я чувствую себя виноватой, вспоминая наш диалог в день, когда мы нашли это место. Но Пит всегда рядом. Он обнимает меня и дает надежду на лучшее, на то, что я себе обещать не могу. Я невольно связываю дни в нити и осознаю, что мы снова близки. Иногда на меня обрушивается страх его лишиться, но Пит всегда близко. Успокаивает, целует и оберегает сон. И когда он шепчет: - Сейчас ты любишь меня, правда или ложь? Я без раздумий говорю: - Правда.***
Малышка Джесси заново учиться ходить, а ее старшая сестра, наконец, за много дней, по-настоящему улыбается. Их счастье для меня, радостнее собственного, до сих пор являющееся воплощением всего Панема, оно свидетельствует о том, что еще не все утеряно. За окнами моего дома теперь всегда кипит жизнь, будто огромный муравейник разрастается вокруг. Теперь бессодержательность моего дома делается неприкрытее и давит с новой силой. - Мелла, - решаюсь спросить я однажды, - я понимаю, что вам вряд ли захочется жить с человеком, который причинил столько боли вашей семье, но я могу дать Джесси отдельную комнату и,... - мой голос срывается, - Она так похожа на Прим. - Китнисс, что ты, - успокаивает меня девушка, - Мы рады переселиться к тебе, если твой муж не против. - Пит? - передергивает меня. Я до сих пор не привыкла к тому, что его так называют, - он будет счастлив. - Ты не должна винить себя ни в чем, - серьезным тоном говорит мне Мелла, - мир пытался разбить тебя, а ты его исцелила. И я ей верю. *** Через долгие месяцы, лачуге в деревне победителей все же удается стать мне родным домом. Тепло, какое я ощущала лишь в давнопрошедшие времена, когда отец был еще жив, вновь дышит мне в спину мягким уютом. Детский смех Джесси хоть и тревожит болячку на сердце, но заставляет жить дальше, а не приводит к унынию, а Мелла помогает мне по дому и учит готовить. Хотя на кухне всегда остается главным Пит. Мое начало нового дня теперь наполнено ароматом выпечки, а не криком кошмара, и я страшусь потерять эту тонкую нить счастья. Но я всегда напоминаю себе, что главное - жить. Главное бороться и всегда верить. Верить в то, что все те, кто ушли, будут со мной всегда. В последней памяти сердца, до последнего его стука. _________________________________ Слово от автора: этой главой я официально закрываю связанную часть этой истории. Но как вы могли заметить, статус: " в процессе написания" все еще горит, а значит не все еще кончено. Серия драбблов во временном пространстве до самой "луговины из пролога" выйдут в ближайшее время. Я не прощаюсь. И всем огромное спасибо. С любовью, ваш покорный слуга, Лита Рамп.
