Глава 22. Берег моря.
24 марта 2014 г., 00:22
Море - бесконечный и такой знакомый цвет. Никогда в жизни я не видела столь огромного природного скопления воды. У него будто совершенно нет краев или дна, а горизонт - не предел.
- Бабушка говорила, что море соленое от того, что состоит из слез матерей, - тихо подкрадывается ко мне Энни, бесшумно ступая босыми ногами по белому песку, - а безутешных потерь здесь было не мало.
- Я вижу, - уныло ухмыляюсь и еще раз оглядываю панораму, не влезающую в мой кругозор, убирая с лица непослушные от влажности волосы.
- Финник рвется в море, со всеми. А я так за него боюсь, - тихо, по-приятельски, делится со мной волнениями девушка, - ему ведь всего семь.
- У него отменная наследственность, - пытаюсь подбодрить ее я. Энни - единственная, с кем у меня это недурно выходит.
Спокойная гавань имени Одейров приняла нас пару дней назад, и уже успела обвить своими руками безмятежности. Хотя я долго колебалась, отвечать ли положительно на приглашение в гости.
- Ну чего вы там нашли, вода как вода, - с привычным прямодушием зовет нас Джоанна, - пойдемте лучше есть, я жуть какая голодная!
Ей легко говорить - столько лет видеть такую красоту за окном. Вода всегда успокаивала меня, а в таком количестве жидкость просто поглощает.
Отличительная черта нашей компании - вымученные круги под глазами у каждого. Но уж такая она, цена победы на Играх. Пит, я, Энни, Джоанна, оставшийся в двенадцатом Хеймитч - ни один из нас давно не дремлет как младенец.
В доме пахнет выпечкой - Пит с самого обеда не вылезал из кухни. Обустроенный под настоящее жилище, рыбацкий домик казался намного уютнее, чем громадины в деревне победителей.
- Да можешь ты подождать пару минут, сейчас все будем ужинать! - смешливо, как на маленького ребенка прикрикивает на Джоанну Пит. Та уже жует добрый кусок пирога, мало реагируя на нравоучения, и взглядом будто говоря: " Эй, парень, если у меня с собой нет топора, это вовсе не означает, что я не опасна".
Хотя она очень изменилась после стольких лет, проведенных с Энни и малышом. Мейсон больше не ощущала себя одинокой, и мне делалось теплей на душе, когда я осознавала, что она не одна. Омрачала все лишь мысль о том, что ей теперь снова есть что терять. Но это такая небольшая цена, по сравнению с той, что она уже заплатила.
Наблюдая за пересмешками дорогих людей, я осознавала, насколько счастлива просто наблюдать за ними. Они - вновь живые, будто и не было лет разрухи. Я держусь в стороне, никогда и не умевшая веселиться.
Как раз к ужину возвращается домой Финник. Мальчуган весь измазан в песке, но настолько счастлив, насколько не один из нас не научится радоваться никогда.
- А правда, что вы все, сражались на войне? - по-детски спрашивает Финник.
В комнате нависает обыкновенное прежним временам безмолвие. Возвращение в прошлое до сих пор тяжело для меня.
- Да, - первым приходит в себя Пит, - когда ты только родился, за счастье в Панеме шла война.
- Разве война может сделать кого-то счастливей? - изумляется он.
Дети сейчас совершенно не походят на нас в этом возрасте. Они умнее, без страхов им легче самим дойти до простых истин, которые не всегда понятны взрослым людям.
- Конечно нет, - медленно шепчет Энни, - но порой она необходима.
- Мы боролись за то, чтобы вы не узнали какого это - бороться, - говорит Джоанна.
- Папа умер из-за этого? - добивает нас всех мальчишка.
Чувство вины до сих пор теплится внутри меня жгущей искоркой. Это я не уберегла его.
- Он погиб за то, чтобы жила я, чтоб продолжила наше общее дело, - наконец выдавливаю слова из себя я, - твой отец - герой. Я никогда не выпущу из памяти его и поступки, которые он совершал.
Разговор с ребенком дается нам с натяжкой. Давно изрубцованные раны, оказываются не такими уж и затянутыми, а простые, на первый взгляд вопросы, не решаемыми. Я слишком рано повзрослела, а теперь, прожив четверть века, начала походить на ребенка с седой и пораненной душой. Я совершенно не разбираюсь в жизни, и только и умею, что охотиться и петь. Сейчас даже второе пригождается больше.
Вечером, мы выносим стол под шатер во дворе, расставляем вокруг складные кресла.
Здешняя кухня, улыбки израненных тусклых лиц, красные глаза и потрескавшиеся губы. Но в закатном свете не видно деталей и улыбки можно принять за невыстраданные, а наше счастье за огромное и безвозмездное.
Уютная встреча заката не похожа на мои обычные вечера. Этот дистрикт все меняет. В двенадцатом повсюду призрак огня, здесь - море, мирный и бессмертный покровитель. Все было бы безупречно, не будь одно но - с собой мне пришлось забрать и свою душу, память. Если б можно было взять и вынуть все, что внутри, я бы непременно так и сделала, насколько бы не была болезненна процедура. Физическая боль - просто глупость, по сравнению с противником-паразитом, живущим внутри и питающимся тем, что еле тлеет в душе. Этого не сотрет время. Это бессрочно.
Я чужая родным улыбкам и не способна улыбнуться в ответ. Я и сама уже монстр, продолжающий существовать только за счет чужого жизнелюбия.
***
Ночь. За моим окном гул моря, который заглушает даже сап Пита - шуметь третье его призвание, после выпечки и картин, но с волнами ему не сравниться. Не знаю, как он уснул, но по-хорошему завидую. Я не представляю, как можно расслабиться здесь. Каждый предмет напоминает лишь об одном человеке. Рыбацкая сеть на стене, узловые занавески, пропитанный запахом моря воздух. Его запахом. На подрагивающих от сквозняка узлах то и дело мерещится кровь. Находиться здесь - невыносимо. Легкие потихоньку отказываются тревожить память. От нехватки воздуха кружится голова, и я готова закричать от новой боли. Новой боли, со старым лейтмотивом. Прикрываю глаза, больше не пытаясь с собой совладать. Лишь бы собраться с силами и выкарабкаться отсюда. Мне хватает пары мгновений, чтобы необдуманно махнуть в открытое окно, и по счастливой случайности не наделать шуму. Бежать. Мчаться куда унесут ноги, на край этого ничтожного мира, пока нос не упрется в непроходимые скалы. Панем, такой большой и одновременно такой замкнутый, что кажется, словно находишься под куполом. Не спрятаться. Не скрыться. Президент найдет свой символ и заставит жить до последнего, сохранять в сердцах веру, сколько это возможно - 20,40,60 лет... Я столько не вытерплю. Жить сегодня и сейчас приносит мне систематические муки. Море.… А куда ведет оно и насколько бескрайнее? У всего есть конец. Шаг. Еще шаг. Море тут, куда ни глянь, огибает весь дистрикт. Преодолев сто метров, я уже чувствую под ногами сырой песок. Он забивается между пальцами, мягко обволакивает и царапает осколками ракушек. По ногам легонько бьет теплая вода. Маленькие порезы ступней саднят от соли. Еще шаг. Намокнувшие льняные брючины тяжелеют с каждой секундой, впитывая все больше жидкости. Ощущаю, как щиплет ранка на колене - вероятно, я задела гвоздь на оконной раме. Соленые капли выходят из глаз, или, это просто слезы. Мои слезы сливаются со слезами матерей. Я тоже лишилась многих. На лице появляется глупая улыбка. От чего? Ко мне вдруг пришло понимание курьезности ситуации. Огненная Китнисс утонет в воде. Огонь - хлипкая стихия. Его можно задуть воздухом, залить водой, засыпать землей. Пламя смертно, искра не вечна. Чем я лучше? Я просто человек, который потерял все людское. Вот лица моих родных людей передо мной, как на экране, проносятся на легких барашках воды. Кто знает, встретимся мы с ними или нет. Кидаюсь в волны, к ним, прочь. - Китнисс! - последнее, что я слышу. Голос, почему-то, кажется детским.***
- Китнисс! - перед глазами пелена не распахнутых ресниц. Веки не поддаются на попытки их раскрыть. Тихо кашляю, вдруг ощущая, что это приносит боль. - Китнисс? - еще один голос. Пытаюсь настроить хотя бы слух. - Наша русалка приходит в себя. - Готова поклясться, я живо представила себе лицо Джоанны в этот момент. Уголки губ рефлекторно поддаются. - Джоа…- все, что выходит из моих уст. - Тихо- тихо, - слышится беспокойный голос Энни, - ты еще слишком слаба. В этот раз меня впервые в жизни не переоценили. Я слабая, и всегда такой была. Не знаю, сколько времени еще я покоилась в таком состоянии. Когда глаза, наконец, соглашаются открыться, в окне напротив я вижу рассвет. Комната оказывается пустой, и я в мёртвой тишине долго и безмятежно собираюсь с мыслями, прежде чем встать. Дотрагиваюсь до волос - застрявшие в них крупицы песка приятно царапают подушечки пальцев. Наконец стряхиваю с себя тяжелый плед и уже собираюсь подниматься, когда слышу скрип двери. - Ожила? - ухмыляется Джоанна, - Пит почти двое суток сидел здесь. Ну и напугала же ты его. По венам разливается чувство стыда. Я снова веду себя как эгоистка. Голова, и до того частями болевшая, теперь раскалывается на части, и пульсирует, будто сердце вдруг переместилось в череп. - Кто меня спас? - наконец концентрируюсь я. Говорить оказывается не так просто. Вся носоглотка заложена, и голос мой больше похож на рев зверя, а не разговор человека. - Финник. Мальчонка сам дотащил тебя до берега, а потом позвал нас. Финник Одейр - имя обрекающие на спасение шкуры сойки? Ну нет уж, никто больше не пострадает из-за меня. Мальчик могут утонуть, и тогда.… Даже думать страшно. Моя смерть того не стоит. - Я позову его. Он волновался, ждал, когда ты встанешь на ноги. Мне хочется тот час отказаться, закрыть все окна и двери на замок и не смотреть больше никому в глаза. С возрастом я не становлюсь ни на каплю мудрее, зато мои приступы апатии все изощрённей день ото дня. Но я не могу не поблагодарить мальчонку. Это и так самое незначительное, что я могу сделать. Я киваю, и Джоанна уходит, оставив на прикроватной тумбе ароматный завтрак - кусочек открытого рыбного пирога и мягкие булочки с шоколадной поливкой. Беру чашку отвара шиповника с медом и медленно отпиваю по глотку. Тепло жидкости растекается по телу, включая застывший организм. Вновь скрипит дверь, и из-за нее показывается пара глаз, таких родных и приносящих боль. Он спас меня. Несмотря на то, что я виновна в том, что он остался без отца. Я все никак не престану судить людей по себе. Да, Китнисс, ты бы стала мстить, сводить счеты, таить обиду, искать неискренность. Но это не ты. Этот мальчик, сын двух самых светлых людей, которых ты знаешь. И он простил тебя. - У тебя папины глаза, - шепчу я Финнику, который уже успел войти, и теперь стоит у двери. Он робко кивает и ненароком оглядывается. Найдя глазами стул, Финник поворачивает его и садится лицом к кровати. - Держи, - он резко протягивает ко мне руку, - это капля. Что бы ты больше никогда не тонула. Море примет тебя за свою, и поможет. Кручу в пальцах маленькую подвеску на цепочке. Золотое украшение в виде капли, переливающееся, за счет маленьких камушек. - Спасибо, - говорю я, и вешаю подарок на шею. Цепочка удачно ложится чуть ниже сойки, - даю слово, больше никогда не пойду ко дну. Глаза уже начинают понемногу мокнуть, но я своевременно останавливаю себя, чтобы не расплакаться при мальчике. - Хочешь? - указываю на булочки на подносе я. Я безмятежно сижу и слушаю рассказы мальчика, уплетая вместе с ним шоколадные булочки. Он рассказывает о море, о жизни, о чем-то еще, но мне уже и не важно. Новые воспоминания заполняют черноту старых обрывков. Смеющиеся глаза Финника, вместо безжизненного взгляда его отца, среди трупов переродков и вони отходов, безбрежное море, вместо соленого водоема на второй арене. От эмоций слезы снова подступают к глазам, и чтобы отвлечься я поворачиваю голову к окну. Шумные барашки волн разбиваются о линию горизонта, чуть касаясь солнечного круга, который еще не успел окончательно подняться из-за моря. «Будь сильной, Китнисс, будь сильной». Слабость, которую я так легко принимала раньше, со временем начинает мешать. Я ведь давно со всем смирилась, насколько это было можно, уяснила, что ничего не вернуть. Некомпетентность осталась, просто войдя в привычку. Мне попросту удобно так существовать. Я ни от кого ничего не требую, даже от себя. Мне приятно впадать в безнадежное отчаяние. Я никто, без своей боли. - Ступай, Финник, ты не выспался, - раздается заботливый и измаявшийся голос Пита. Его глаза, туманно-сонные и отстраненные, озаряются надеждой, только видят мое оживление. - Привет, - тихо говорю я, пытаясь уверенно улыбнуться. Пит усаживается на место, где всего мгновение назад сидел Финник, и все никак не осмеливается сказать чего-то. А я, в свою очередь, опасаюсь вопросов, которые трудно сказать. - Ты, - запинается он, тяжело вздыхая,- ты действительно была готова… оставить меня? - Все пытаюсь раздробить ненависть к себе в груди, - шепчу я, чтобы не слышать свой хрип.- Не получается. Если даже моя правда его ранит, я все равно не желаю лгать. Я так слаба физически. Беспомощна. Даже теперь, в эти дни. Но все равно я – сильная. Я смогла вынести их жестокость. А он неспособен перенести мою. - Прости. Ты не заслужил… - принимаюсь оправдываться я, но Пит прерывает. - Постой, Китнисс, - говорит он таким тоном, каким обычно звучат из его уст те слова, что вызывают во мне приливы стыда и раскаяния, - ты не должна оправдываться. Не считай меня слабее, чем я есть. Я молчу, и просто хлопаю по местечку рядом со мной, приглашая Пита сесть поближе. - Давай просто помолчим, - прикрываю глаза я, - иначе я вновь проиграю. Я убираю с соседней подушки всклокочившиеся волосы, которые неимоверно отросли и теперь живут своей жизнью, постоянно связываясь в узлы. - Проиграешь в чем? - наконец интересуется Пит, после минут молчания. - В игре « кто кого спасает». Я всегда проигрываю. Хватит меня жалеть. - Давай договоримся, впредь обходится без игр. Их нам хватило вдоль, - поворачивает ко мне голову Пит. Я киваю, хотя не могу ничего обещать даже самой себе. Вся моя жизнь похожа на бесконечную игру, в которую заключена еще одна череда игр и так до бесконечности. Но я так привыкла играть…
