У стены слева
22 августа 2025 г., 13:00
Я разглядываю девушку, оказавшуюся напротив: она тоже очень бледная, сжатые губы — синевато-сизые, глаза — опущены. Лицо отстраненное, будто она не совсем здесь.
Она быстро снимает темный передник и передает мне.
— Надевай скорее, — голос у неё едва слышный.
— Ты Соня?.. — решаюсь спросить, напяливая невообразимый кусок застиранной ткани поверх джинс и кофты. Пальцы непослушные, и завязки выскальзывают.
Девушка кивает, без церемоний наклонившись ко мне и проворно завязав свой (то есть, теперь «мой»?) фартук. У неё почти белые волосы, которые из-за движения выбиваются из растрепанной косы. У меня в голове, несмотря ни на что, безотчетно мелькает, что выглядит круто. И пахнет от неё приятно.
— А ты? — тихо и быстро спрашивает Соня.
Неужели хоть кто-то поинтересовался?..
— Я Джилл, — отвечаю, машинально улыбнувшись.
Спасибо дорогой маме за внезапное желание вспомнить английские корни!.. Быть «Джилл» в Чехословакии, как вы понимаете, счастье весьма сомнительное, так что обычно за именем следует миллион странных вариаций, типа «Джилла», «Жилла» и даже богомерзкое «Жилка»…
Но здесь, очевидно, никому не до этого. Соня только кивает.
— Нужно накрыть на стол, — шелестит она. Мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать, что она говорит. — Тина будет передавать тарелки тебе, а ты — сразу мне, так выйдет быстрее, — она замолкает на мгновение, потом отчаянно выдыхает: — Не обращай внимания на то, что в этих тарелках. Так… надо.
Меня выводят из залы в узкий коридор прежде, чем я успеваю сказать ещё что-нибудь. Я только рада уйти: пустующее высокое кресло — все равно что замерший хищник.
В очередном коридоре заблудиться трудно: прямой длинный кусок пространства, без поворотов.
— Главное, молчи и работай, — заканчивает Соня, задержавшись рядом.
Она наконец поднимает глаза, и мне впервые удается поймать зрительный контакт. Взгляд у нее — печальный. Настолько, что меня аж ошпаривает её безысходной печалью, как кипятком, и я в очередной раз теряюсь.
До слуха смутно доносится отчаянное рыдание ещё одной девочки, оставшейся у стола. Сюда едва дотягивается красноватое мерцание. Стены сжимаются. Стоящая рядом девушка — как полупрозрачный светлый мираж.
— Соня, что здесь вообще происходит? — почему-то шепотом спрашиваю я. Я инстинктивно тянусь, чтобы коснуться её плеча. Непонятно, то ли чтобы её «утешить», то ли чтобы самой «успокоиться».
— Безумие, — только и отвечает она слабым, но глухим голосом. Она тоже дотронулась до моего плеча, и её руки настоящие, живые. Возникает короткая пауза. Почти тут же Соня встряхивается. — Все потом… надо накрыть на стол. Сейчас сюда будут подносить тарелки. Просто передавай их мне, хорошо?
— Ладно, — ко мне снова подкрадывается отчаяние. — Пожалуйста, после объясни мне, что это за место. Нормально. Я ничего не понимаю, это больше всего пугает!
— Я постараюсь объяснить, — соглашается она. Даже эта мелочь приносит облегчение. Просто потому что это слова нормального человека, живого, как я.
Соня возвращается в залу. Прикосновение немного подтянуло меня в реальность.
Снова оставшись в одиночестве, я вспоминаю, что мне приказано было снять обувь. Поколебавшись, решаю все-таки сделать это. Лучше не нарываться на риски.
Когда я опускаюсь на корточки, чтобы расшнуровать кроссовки, я невольно вздрагиваю и ругаюсь себе под нос — очевидно, «полет» с неудачным приземлением ещё долго будет напоминать о себе.
Медленно дышу, положив ладонь на каменный пол. Холод струится прямо к костям сквозь кожу. Закрываю глаза, стараясь «оставаться в себе». Плакать тянет, если честно…
Родители будут за меня беспокоиться. Меня непременно найдут, рано или поздно. Надо держать это в голове.
Но, погодите-ка, людей тут даже не четверо. Значит, главный распорядитель Тим, двое парней — тот, который у очага возится (он «Йоз», точно!), и второй, постарше, он ещё немножко задержался со мной у ворот… печальная Соня, заунывно рыдающая девочка… ещё какую-то Тину все упоминают… то есть, уже семеро, считая меня. Семеро! И всем действительно заправляет одна безумная «госпожа»?..
Может, это секта или вроде того? Я читала про такое в одной из «сомнительных» книжек.
Решительно разуваюсь, прервав размышления. Носки оставляю: не хватало только занозы посадить. И вообще, противно. Жесткий камень свербит под пальцами и пятками. Пытаюсь привыкнуть.
Сидеть без дела — нельзя. Здесь положено носиться и суетиться. А мне нужно избегать наказаний.
Поднимаюсь, собираясь включиться в работу, которую мне поручили. Очень вовремя — как раз чтобы почти нос к носу столкнуться с девушкой, несущей огромное блюдо.
Она взвизгивает, едва не потеряв равновесие от неожиданности. Я выдаю словцо покрепче, попытавшись удержать её и её ношу.
Мгновение мы с ней смотрим друг на друга. Я ловлю не только девушку, но и ошибку мозга. У меня уже галлюцинации пошли?
— Разве можно так пугать? — тем временем возмущается она. Она слегка запыхавшаяся, но звучит «звонко» и даже почти… непосредственно? — Не выскакивай так из-под ног, пожалуйста. Тут, блин, темно, я ж не вижу! Ты новенькая?
— Вроде того, — отвечаю глупейшим образом. Кое-как вспоминаю, что мне было сказать сделать, и забираю у неё блюдо, чтобы отнести его на стол. — Я Джилл.
— Ого, какое имя классное! А я Тина, — она машет, как будто мы познакомились на утренней зарядке во дворе, а не в долбанном замке убийцы. — Тащи поскорее, сейчас следующее подоспеет, — она осматривает меня будто бы по-хозяйски и бормочет себе под нос: — Надо будет тебя переодеть…
Я перебираю ногами, переводя дыхание. Тороплюсь к алому мерцанию.
Ошибку мозга я словила, потому что Тина — это буквально Тим-2, только в платье. Они, блин, одинаковые. То есть, выражение и взгляд очень разные, разумеется, но черты лица, яркие голубые глаза — один в один. У него даже тоже волосы длинные, как у неё.
Они брат и сестра, что ли?
Я перешагиваю через порог, отвлекаясь от впечатлений.
Соня тут же подхватывает, как в игре в эстафету. Она снова сосредоточенная, ни на кого не смотрит. Это вызывает легкое сожаление.
Мое запястье что-то мимолетно щекочет — я пытаюсь понять, что именно, и случайно вижу «еду» для трапезы.
Вот тут-то я сама чуть было не взвизгиваю. Не сдержавшись, шарахаюсь назад и выдаю ещё пару матюков.
На тарелке — волосы. Серьезно, там просто несколько комков спутанных русых волос!.. Явно человеческих! Это они меня задели, вызвав щекотку!
Соня замечает мою реакцию и все-таки поднимает голову.
— Не рассматривай, — тихо повторяет она.
Я таращусь, не зная, что делать.
— Чего встала? — огрызается на меня Йоз, который закончил разводить огонь и теперь закрепляет на стенах что-то, вроде факелов. — Не тебе же их есть. Работай или не мешайся!
Я плетусь обратно в коридор, как оглушенная. Хочется ещё раз себя ущипнуть или хотя бы вымыть руки.
Продолжаю «работу», отчаянно встряхивая головой. Тарелки приносят Тина, тот более взрослый мужчина, Ирж или как его, а потом к ним присоединяется и Тим. Все носятся по коридорам, как угорелые, и мне волей-неволей приходится поддерживать общий темп. Колени очень скоро начинают ныть.
Я не разглядываю, что вообще отправляется к ужину, — я, наверное, чокнусь, если попробую сосредоточиться. Только запахи оседают на языке то гнилостно-сладкой тяжестью, то кисловатой тухлятиной. Стараюсь просто об этом не думать. В голове снова гудит, тошнота накатывает постоянно. Уже почти мечтаю о том, чтобы просто высунуться в окно и как следует продышаться.
— Давай-давай, Джилл, не спи! — Тина подбадривает меня. Она как-то ухитряется улыбаться.
Я не нахожусь, что ответить. Даже на новые вопросы сил нет.
Тим использует пару мгновений, необходимых, чтобы передать мне тарелку, чтобы напомнить ранее продиктованные «правила»:
— Во время трапезы стой молча. У стены слева. Поняла?
Я киваю и убеждаюсь в их с Тиной поразительном сходстве. Они будто бы близнецы. Или не «будто бы», а реально близнецы…
Удивительно, Тина считывается как очень красивая девушка, несмотря на худобу и общий для всех истощенный вид, а её предполагаемый брат, который один в один, попросту жуткий и даже отталкивающий.
Когда появляется уже «знакомый» мне более взрослый Ирж, он кивает мне с явным одобрением или ободрением.
— Молодчина, что справилась, — тихо говорит он. — Ты только дело делай, а там видно будет.
Не очень ободрение, если честно. Но лучше, чем ничего. Человек хотя бы пытается. Даже по плечу похлопал.
Чертова череда тарелок бесконечная. Я, вышагивая туда-сюда одним и тем же маршрутом, как маятник, впадаю в подобие сонного оцепенения. Время исчезает. Принять-пройти-порог-передать, принять-пройти-порог-передать… Немалые муки причиняет мозоль, натертая во время пути через лес.
Путь через лес… это вообще со мной было?
Это точно я шла, обдумывая идиотский побег из дома и жалея о сломавшемся плейере?
Что я сейчас делаю? Зачем?..
Оцепенение разрывает внезапный оглушительный звук, прокатившийся по всему телу от кончиков ушей, вдоль позвоночника и тяжело осевший в груди и животе. Напоминает удар гонга. Непонятно, откуда он донесся, — кажется, что отовсюду разом. Он пронзает так, будто накидывается со всех сторон, и цепко сжимает.
Тина, уже собиравшаяся убегать, останавливается и стремительно разворачивается. Вид у неё чуть испуганный.
— Это знак начала трапезы, — торопливо объясняет она. — Все должны присутствовать, обязательно.
Она, желая придать мне ускорение, прямо ведет меня, ненавязчиво подталкивая между лопаток.
Я судорожно ворошу невнятную кашу, в которую перемешались все данные мне инструкции. Ничего не говорить, кланяться, молчать, пока не обратятся… встать у левой стены, да, точно.
Тина меня отпускает и, нервно поправляя платье на ходу, шагает к тому самому единственному креслу. Оно — как идол на капище. Стол весь уставлен омерзительными подношениями.
— Сюда, Джилл! — меня зовет Соня.
Они с ещё одной девочкой замерли в тени между двумя «факелами», как раз-таки слева. Обе перепуганные, но тихие. Когда я подхожу, они дают мне место между ними. Соня, подумав, встает так, чтобы немного закрывать меня собой.
Общая взвинченность передается и мне. Из-за тревоги я несколько раз тянусь поправить очки, и каждый раз закономерно обнаруживаю, что их нет. Чего ждать-то?..
Вонь хуже, чем на свалке. Я стараюсь не втягивать воздух глубоко. Надеюсь, это все продлится не слишком долго, а то меня наизнанку вывернет. Или я сознание потеряю.
Тим тоже возвращается. Его ледяной взгляд скользит по всему окружающему, он словно пересчитывает слуг и оценивает все подготовленное. Он, по-моему, остается недоволен, но молчит.
Они с Тиной в итоге по правую и по левую руку от места, явно предназначенного для госпожи. В полумраке их одинаковость придает всему еще большую неестественность. Они как будто не живые люди, а просто симметричные элементы на картине.
Или часть ритуала.
Заходят другие люди, но я слишком внимательно наблюдаю за близнецами.
Тим, наклонившись, что-то быстро говорит Тине. Неслышно, что именно. Тина морщится, но кивает и, покопавшись в карманах светлого фартука, натягивает на голову дурацкого вида чепец. У Тины живая подвижная мимика, а её братец — как посмертная маска.
Обстановка меняется, будто по щелчку. Воцаряется гробовое молчание.
Все — разом, как по команде — низко кланяются. Я тороплюсь сделать то же самое.
Меня вдруг поражает мысль, что если ненормальная с ножом решит меня убить, просто потому что ей захочется, — никто из собравшихся даже не попытается ей помешать. Они делают безумные вещи, не имеющие смысла, — следуют заведенным абсурдным «правилам», как куклы или рабы. От них, видимо, нет смысла ждать помощи.
Господи!.. Как я влипла в это?..
Перед глазами ползет багрово-черный подол. Неспешные шаги, раздающиеся очень четко, почти оглушительно, вытягивают нервы. Рядом — надрывное сбивчивое дыхание двух «служанок».
Я наконец наблюдаю таинственную «госпожу» собственной персоной. Закономерно, снаружи я её не очень рассмотрела, меня слишком занимала железка у шеи, но теперь пользуюсь шансом и изучаю внимательно. Хотя вообще-то страшно на неё пялиться, даже исподтишка, но важно понять, есть ли у неё ещё какое-нибудь оружие, пистолет там или вроде того.
Однако я почти тут же забываю про намерение оценить опасность.
Дело в том, что она очень красивая. Настолько, что это попросту неправдоподобно.
«Красивая» — бедное слово, оно вообще не передает то, как меня ошеломляет это безоговорочное совершенство. У неё атласно-гладкая кожа, правильные черты лица. Это красота чего-то созданного, картины или статуи, а не живого человека. Таких людей не бывает, понимаете? У людей в чертах есть пресловутая асимметричность, несовершенства, всякие веснушки, черные точки, а в ней буквально вообще ни одного изъяна.
Она как скульптура, но она ведь при этом не неподвижна — нет, её яркие губы улыбаются, глаза — довольно щурятся.
Только глаза — птичьи.
В общем, не знаю почему, но ее прекрасная внешность ужасает меня не меньше, чем её угрозы у ворот. Это как… ну, что-то, что просто не может быть живым, вдруг живое, движущееся. Так не бывает.
— Какое славное угощение меня ждет! — довольно говорит она, окинув взглядом заваленный дрянью стол. — Я бы потанцевала прежде, ни будь я так голодна.
Она с королевским гордым видом усаживается на единственное место. В такой же гробовой тишине близнецы подают ей приборы и салфетки.
Я до последнего не знаю, чего ожидать и куда дальше повернется этот фарс. Не будет же она и в самом деле жевать что-нибудь, вроде волос? Там ещё, кажется, валяются куски гниющего мяса, грязь вперемешку с травой…
Хрен бы там. Она действительно пододвигает к себе тарелку, берет вилку и наматывает на неё волосы, прежде чем отправить их в рот.
Мне приходится сглатывать слюну, чтобы подавить рвотный позыв.
Меня сейчас точно наизанку вывернет.
